Хилари Мантел 
Чернее черного

: Ronja_Rovardotter; OCR: golma1 http://lib.rus.ec
«Чернее черного»: Эксмо, Домино; Москва, СПб; 2010
ISBN 978-5-699-42855-7
Аннотация

Впервые на русском — один из ярчайших современных авторов Британии, лауреат Букеровской премии 2009 года Хилари Мантел.
В романе «Чернее черного» показана спиритическая изнанка старой и новой Англии. На сеансы, устраиваемые Элисон Харт и ее приятельницами-медиумами, являются настоящие призраки — духи, которые жаждут не покоя, но мести. А мстить им есть за что — ведь прошлое Элисон скрывает массу загадок, о которых ее новая помощница Колетт, обратившаяся к спиритизму после развода с неряхой системным администратором, даже не догадывается…

Хилари Мантел
Чернее черного

Джейн Хейнс посвящается

В этой стране действуют силы, о которых мы ничего не знаем.
Ее величество королева английская (приписывается)

Один

Поездки: сырые вкрадчивые дни после Рождества. Пустынная автомагистраль сжимает Лондон в объятиях: чахлая трава у обочин вспыхивает оранжевым в свете фар, листья отравленных кустов испещрены желтыми и зелеными полосами, подобно мускусной дыне. Четыре пополудни: сумерки опускаются на кольцевую дорогу. В Энфилде — время пить чай, в Поттерс-Бар — ночь на пороге.
Бывают вечера, когда ты не хочешь делать это, но все равно вынуждена. Вечера, когда смотришь со сцены и видишь равнодушные тупые лица. Мертвые напоминают о себе не по расписанию. Ты не ждешь их посланий, но и вернуть их отправителю не можешь. Мертвые не поддаются на уговоры, и заставлять их тоже бессмысленно. Но зрители заплатили деньги и жаждут зрелищ.
Небо цвета морской волны, фонари расцветают белым. Эта земля не слишком-то плодородна: бесконечные кабели, лысые покрышки в канавах, дохлые холодильники кверху брюхом и тощие пони, подъедающие тину. Здесь полно беглецов и изгоев, афганцев, турков и курдов — козлов отпущения со шрамами от бутылочных порезов и ожогами, хромающих, с переломанными ребрами, удравших из городов. Здесь выживают одни отверженные и уроды: кошки, которых вышвырнули на полном ходу из машин, и овцы Хитроу со слипшейся от вонючего авиационного топлива шерстью.
Рядом с ней профилем на фоне запотевшего окна застыло лицо водителя. На заднем сиденье что-то мертвое заворочалась, забурчало, задышало. Автомобиль пролетает перекресток за перекрестком, и окруженное дорогой пространство — это пространство внутри ее: пустыня, арена битвы, гражданской войны за частоколом ребер. Сердце колотится, мигают задние фары. Тусклый свет струится от высоток, пролетающих над ними вертолетов, неподвижных звезд. Ночь нисходит на вероломных министров и исстрадавшихся педофилов, на проклятые путепроводы и исписанные граффити мосты, на канавы под издыхающими живыми изгородями и заборами, так и не познавшими тепла человеческой руки.
Ночь и зима: но в сгнивших гнездах и пустых норах она замечает следы развития, намеки на весну. Это время Le Pendu,  Повешенного, привязанного за ногу вниз головой на дереве. Это время неопределенности, сомнений, затаенного дыхания. Пора отказаться от ожиданий, но не от надежд; предугадать поворот колеса Фортуны. Такова наша жизнь, и мы должны жить ею. Перебирать варианты.
Над горизонтом неподвижная гряда облаков, словно кто-то пролил в небе чернила. Сумерки сгущаются.
Что толку спрашивать меня, когда я решила стать той, кем стала, ведь у меня никогда не было выбора. Ничего другого я не знаю, никем другим никогда не была.
Становится все темнее. Краски покидают мир. Остаются лишь формы: верхушки деревьев в ряд, точно зубчатая спина дракона. Небо наливается темно-синим. Оранжевый свет уличных фонарей приобретает оттенок вишневой помадки; на пастбище опоры электропередач задирают свои юбки в железном гавоте.

Два

Колетт сунула нос в гримерку.
— Все нормально? — поинтересовалась она. — Народу тьма.
Элисон сидела, подавшись к зеркалу, собираясь красить губы.
— Раздобудь мне чашечку кофе, лады?
— Или джин-тоника?
— Да, будь так добра.
На Элисон наряд медиума; повседневную одежду она бросила на спинку кресла. Колетт подобрала ее; помимо прочего она выполняла обязанности камеристки. Она сунула руку в черную креповую юбку Эл. Здоровенная, точно траурный стяг, погребальный покров. Выворачивая юбку на лицевую сторону, Колетт ощутила легкий приступ отвращения, словно во швах могли остаться частицы плоти.
Элисон была из тех женщин, что словно заполняют собой комнату, даже когда их в ней уже нет. Бабища невероятных размеров, с пухлыми сливочными плечами, округлыми икрами, бедрами, стекающими по краям кресла; она была мягкой, как женщина эдвардианской эпохи, пышной, словно танцовщица из кордебалета, а когда она двигалась, то слышно было, как шелестят (невзирая на то, что она их не носила) перья и шелка. В маленьких комнатах она, казалось, присваивала больше кислорода, чем приходилось на ее долю, и в ответ ее кожа источала влажные ароматы, подобно гигантскому тропическому цветку. Заходя в покинутую ею комнату — спальню, номер в отеле, гримерку, — вы ощущали ее присутствие, ее след. Элисон ушла, но видно было, как химическая дымка лака для волос постепенно оседает в прозрачном воздухе. На пол просыпался тальк, и запах ее духов — «Je Reviens» — запутался в драпировках, диванных подушках, смятых полотенцах. Когда она шла на свидание с призраками, за ней тянулся наэлектризованный шлейф; а когда тело ее находилось на сцене, лицо — щеки пылают, глаза горят — все еще парило в зеркале гримерки.
Посреди комнаты Колетт наклонилась и подобрала туфли Эл. На секунду она перестала себя видеть. Когда ее лицо снова появилось в зеркале, она уже почти успокоилась. «Что со мной не так? — задумалась она. — Когда я ухожу, за мной не тянется шлейф. Духи не держатся на моей коже. Я практически не потею. И даже не приминаю ногами ковер».
— Верно, — согласилась Элисон. — Ты словно заметаешь за собой следы. Вроде робота-уборщицы. Стираешь собственные отпечатки пальцев.
— Не глупи, — сказала Колетт. — И прекрати читать мои интимные мысли. — Она встряхнула черную юбку, представляя, что это Элисон.
— Знаешь, я часто спрашиваю себя, Колетт в комнате или нет? Когда ты уходишь на час-другой, я начинаю гадать, не придумала ли я тебя.
Колетт повесила юбку на вешалку и прицепила к тыльной стороне высокого зеркала. Скоро к ней присоединился большой черный блузон Эл. Именно Колетт уговорила ее носить черное. Черное, сказала она, черное и безупречно простое. Но Элисон терпеть не могла простоту. Что-то обязательно должно привлекать взгляд, колыхаться, сверкать. На первый взгляд блузка совершенно лишена была украшений, но по рукаву бежала тонкая цепочка блесток, похожих на глаза коварных пришельцев, мерцающие черным на черном. На выступления Элисон по-прежнему надевала цветное: изумрудное, ярко-оранжевое, алое. «Выходя на сцену, ни в коем случае нельзя, — объясняла она, — напоминать публике о похоронах».

А сейчас она, надув губы, разглядывала свое отражение.
— По-моему, весьма неплохо, что скажешь?
Колетт глянула на нее.
— Да, тебе идет.
Элисон — гений макияжа. У нее было полным-полно косметики, и всю ее она использовала, таская за собой в строго определенного цвета косметичках и чемоданчиках, оборудованных петлями для кисточек и небольших флакончиков. Если дух побуждал ее наложить на глаза немного абрикосовых теней, она совершенно точно знала, в какой сумке рыться. Для Колетт это оставалось загадкой. Когда она шла в магазин за новой помадой, то возвращалась с покупкой, которая, при ближайшем рассмотрении, оказывалась точно такого же цвета, как и все остальные ее помады, который, в свою очередь, всегда более или менее совпадал с цветом ее губ.
— И как же называется этот оттенок? — спросила она.
Элисон еще раз оглядела себя, прицелилась ватной палочкой и легчайшим движением коснулась нижней губы.
— Без понятия. Почему бы тебе тоже его не попробовать? Только сперва принеси мне выпить. — Она взяла закрепитель помады. И едва не сказала: осторожней, Колетт, не наступи на Морриса.
Он расположился на полу, прислонившись к стене, полусидя, полулежа: короткие толстые ножки вытянуты, пальцы теребят пуговицы ширинки. Колетт сделала шаг назад и наступила прямо на него.
Как обычно, она не заметила. Зато Моррис заметил.
— Гребаная самодовольная корова, — сказал он, когда Колетт вышла. — Извращенка бледная, мать ее так. Точно клятый упырь. Где ты ее откопала, детка, на церковном погосте?
Элисон шепотом ругнулась в ответ. За пять лет их партнерства Моррис так и не примирился с Колетт — время мало для него значило.
— Да что ты знаешь о церковных погостах? — спросила она. — Спорим, тебя хоронили не по-христиански? Небось, одели в бетонные сапоги да бросили в реку, судя по тому, с каким сбродом ты якшался. Или распилили твоей же собственной пилой?
Элисон снова наклонилась к зеркалу и мазнула рот тонкой кисточкой из стеклянного флакона. И немедленно ощутила щекотку и жжение. Губы дернулись. Она скорчила себе рожу. Моррис хихикнул.
Это едва ли не самое противное — то, что он ошивается рядом в подобные минуты, когда ты сидишь в гримерке и стараешься успокоиться перед шоу, поправляешь какие-то интимные мелочи. Он даже в сортир за тобой потащится, если вожжа под хвост попадет. Коллега как-то раз сказала ей:
— Похоже, у вашего проводника очень низкий вибрационный уровень, да, очень низкий. Вы были пьяны, когда он впервые установил с вами контакт?
— Нет, — ответила Эл. — Мне было всего тринадцать.
— Ужасный возраст, — посетовала женщина. Она смерила Элисон взглядом. — Питались всякой дрянью, полагаю. Одни калории. Объедались до безобразия.
Конечно, она отвергла это предположение. На самом деле у нее никогда не было возможности перекусить после школы гамбургерами или шоколадом, мать почти не давала ей денег, опасаясь, что она купит билет на автобус и сбежит. Но получилось не слишком убедительно. Ее коллега права, Моррис — низкая личность. Как он ей достался? По-видимому, она его заслужила, вот и все. Иногда она его спрашивала: скажи, Моррис, что я такого сделала, что заслужила тебя? А он потирал ладошки и фыркал. Когда она выводила его из себя и Моррис злился, он говаривал, мол, благодари Бога, детка, ты думаешь, я дерьмо, но тебе ведь мог достаться Макартур. Тебе мог достаться Боб Фокс, или Айткенсайд, или Цыган Пит. Тебе мог достаться мой приятель Киф Кэпстик. Тебе мог достаться Ник, и что бы с тобой стало?
Миссис Этчеллс (которая научила ее ремеслу медиума) всегда говорила: есть дýхи, Элисон, которых ты давным-давно знаешь, надо только вспомнить их имена. Есть злые духи, готовые сыграть с тобой дурную шутку. А есть другие, чертовски надоедливые ублюдки, извини за выражение, которые из тебя всю кровь выпьют. Да, миссис Э., соглашалась она, но как мне отличить их друг от друга? И миссис Этчеллс отвечала: Господь поможет тебе, девочка. Но у Бога дела в другом месте, и я не надеюсь на Его помощь.

Колетт пересекла фойе, направляясь в бар. Ее взгляд скользнул по расстающейся с деньгами публике, которая стекалась с пестрой улицы; на одного мужчину приходился десяток женщин. Каждый вечер она рассматривала людей, чтобы подготовить Элисон. Они купили билеты заранее или стоят в очереди в кассу? Они сбиваются в кучки, смеясь и болтая, или пробираются через фойе в одиночку или парами, незаметные и безмолвные? Наверное, можно построить график, думала она, или завести какую-нибудь компьютерную программу: демография каждого городка, типичные для него клиенты и их связи, расположение заведения относительно парковок, пиццерии, ближайшего бара, где собираются молоденькие девочки.
Местный администратор кивнул ей. Это был невысокий потрепанный мужичонка предпенсионного возраста; смокинг, покрытый белесым налетом, жал ему в подмышках.
— Все нормально? — спросил он.
Колетт кивнула, не улыбаясь; он качнулся на каблуках назад и, словно впервые увидев, осмотрел пакеты с конфетами, висящие на металлических крючках, и шеренгу шоколадок. Ну почему мужчины не в состоянии стоять смирно, гадала Колетт. Почему им обязательно нужно раскачиваться, рыться в карманах, оглаживать себя и цыкать зубом? Афиши Элисон висели в шести местах по всему фойе. Рядом с ними рекламные листки анонсировали предстоящие мероприятия: «Реквием» Форе, на смену которому в декабре придет «Джек и бобовое зернышко».
Элисон была сверхчувствительным человеком: то есть ее чувства были устроены иным образом, нежели у большинства людей. Она была медиумом: мертвецы говорили с ней, а она — с ними. Она была ясновидящей, она видела людей насквозь, улавливала их желания и тайные горести, знала, что они хранят в прикроватных тумбочках и как они попали на представление. Она не была (от природы) гадалкой, но людям трудно было это объяснить. Пророчества, как бы она ни возражала против этого, стали прибыльной частью ее бизнеса. В конце концов, считала она, надо подстраиваться под публику и давать людям то, что, как им кажется, им нужно. Основными потребителями предсказаний были молоденькие девушки. Им вечно мерещился незнакомец на горизонте, любовь за углом. Они надеялись завести парня получше, более общительного, менее прыщавого — ладно, пусть хотя бы не находящегося под следствием. Мужчин, как они сами утверждали, пророчества не интересовали. Они верили, что сами творят свою судьбу, спасибо, не надо. А что до мертвых, то какое им до них дело? Если понадобится поговорить с родственниками, женщины сделают это за них.
— Джин с тоником, — приказала Колетт барменше. — Большой.
Девица потянулась за стаканом и бросила внутрь один-единственный кубик льда.
— Что так скромно? — спросила Колетт. — И не забудьте лимон.
Она оглянулась по сторонам. В баре ни души. Стены фута на три от пола были обиты бирюзовым кожзаменителем с глубокой простежкой. Они нуждались во влажной уборке года этак с 1975-го. Столы «поддерево» казались липкими — по ним тоже не мешало бы пройтись тряпкой. Девица пошарила совком в ведерке со льдом. Второй кубик скользнул по стенке бокала и с глухим стуком присоединился к своему предшественнику. Лицо девушки ничего не выражало. Она отвела свои большие, свинцового цвета глаза от лица Колетт. И озвучила цену.
— Это для артистки, которая выступает сегодня, — сообщила Колетт. — Я думала, за счет заведения!
Девица ее не поняла. Она никогда не слышала о выпивке «за счет заведения». Она на секунду закрыла глаза: веки в голубых прожилках.
Обратно через фойе. Народу становится все больше. По дороге в зал люди проходят мимо установленного Колетт стенда с огромной фотографией Эл, укутанной в отрез абрикосового полиэстера, который Эл именует «мои шелка». Поначалу она с трудом драпировала его, располагая все складки должным образом, но сейчас наловчилась делать это на раз-два — поворотом запястья укладывала ткань вдоль верхней кромки портрета, вторым поворотом спускала ее по краю, а остаток рассыпала изящными складками по убогому ковру или голым половицам, в зависимости от того, на чем они выступали в тот вечер. Колетт изо всех сил старалась побороть привязанность Эл к сему образцу китча. Невероятная пошлость, заявила она, когда только начала работать с Эл. Она подумывала было заменить плакат на экран со спроецированным на него изображением Эл. Но Эл сказала, что не хочет, чтобы спецэффекты затмили ее особу. Послушай, Кол, как-то мне дали один совет, который я буду помнить всегда: не забывай о своих корнях. Помни, с чего начала. Что до меня, то я начала с сельского клуба в Бруквуде. Так что, думая о спецэффектах, спрашивай себя, можешь ли ты воспроизвести их в сельском клубе? Если нет — забудь о них. В конце концов, они на меня приходят смотреть. Я — профессиональный медиум, а не какой-то там фокусник.
Дело в том, что Эл обожала этот снимок. Ему было уже семь лет. Фотограф волшебным образом уничтожил два из ее подбородков и запечатлел огромные сверкающие глаза, улыбку и передал сияние Эл, тот внутренний свет, которому завидовала Колетт.
— Как дела? — спросил администратор. — За кулисами все по плану? — Он отодвинул крышку холодильника с мороженым и уставился внутрь.
— Что-то не так? — спросила Колетт. Он поспешно закрыл ящик и воровато оглянулся. — Смотрю, вы опять все в лесах.
— С'est la vie,  — вздохнул администратор.
— Это точно, — согласилась Колетт.
Элисон предпочитала держаться подальше от Лондона. Она проложила путь в Хаммерсмит и проработала все окраины вдоль Северной кольцевой дороги. Охватила Юэлл, и Аксбридж, и Бромли, и Харроу, и Кингстон-на-Темзе. Но сердцем их бизнеса были пригороды, жмущиеся вдоль развязок М25 и трасс МЗ и М4. По прихоти судьбы они проводили вечера в осыпающихся казенных зданиях постройки шестидесятых и семидесятых, чьи панцири вечно нуждались в ремонте: черепица градом осыпалась с крыш, отсыревшая роспись отходила от стен. Ковры были липкими, а стены испускали едкие испарения. Тридцать лет миазмы оседали на стенах и в конце концов кристаллизовались в бетоне, подобно крошечным гранулам из пакетика с супом. Сельские клубы еще хуже, конечно, но они до сих пор сотрудничали с некоторыми. Колетт приходилось общаться с деревенскими дурачками из хозяйственного персонала и обдирать голени и лодыжки, таская стулья в предпочитаемый Эл полукруг. Ей приходилось собирать деньги на входе, и заранее мерить сцену шагами в поисках скрипящих половиц, и вытаскивать щепки, чтобы Эл не занозила ноги, — для нее было в порядке вещей скинуть туфли в первой половине выступления и общаться с миром духов босиком.
— Как ей там, нормально одной? — спросил администратор. — Большой джин — самое то. Ей что-нибудь еще нужно? Народу набралось бы на два таких зала, знаете ли. Вот кого я называю истинными профессионалами.

За кулисами Эл сосала убойно мятный леденец. Ей вечно кусок не лез в горло перед шоу, а после она была слишком разгоряченной, слишком взвинченной, и все, что ей было нужно, это выговориться, выплеснуть все из себя. Но иногда, через несколько часов после того, как она гасила свет, Элисон просыпалась и понимала, что ее тошнит от голода. И тогда ей нужны были пирожные и шоколадные батончики, чтобы набить свою плоть и спастись от издевательств мертвых, от их сварливых щипков и острых, как иголки, зубов. Одному богу известно, говорила Колетт, что такой рацион творит с уровнем инсулина в твоей крови.
Я чертовски хочу джина, подумала она. И представила, как Колетт там, снаружи, сражается за него.
Колетт была резкой, грубой и незаменимой. До того как они начали работать вместе, Эл вечно навязывали условия выступления, которые ей не нравились, но она была слишком застенчива, чтобы сказать, что ее что-то не устраивает. Она никогда не проверяла звук, если только администрация ее об этом не просила, — большая ошибка, это совершенно необходимо. Пока не появилась Колетт, никто не проверял свет и не разгуливал по сцене, подобно суррогатной Эл, чтобы оценить акустику зала и поле зрения выступающего. Никто даже не смотрел, нет ли на полу гвоздей или битого стекла. Никто не заставлял убирать высокий табурет — потому что для нее вечно ставили высокий табурет, не понимая, что она отнюдь не крошка. Она терпеть не могла взбираться на него и раскачиваться, точно ангел на острие иглы: юбка сбивалась, Эл, балансируя, пыталась вытащить ее из-под зада и чувствовала, как стул брыкается, угрожая сбросить ее с себя. Пока не появилась Колетт, все шоу она проводила на ногах, лишь опираясь на стул, иногда еще клала на него руку, словно его ставили именно для этого. Но Колетт, едва заметив на сцене табурет, делала из администрации котлету. «Уберите это, она не работает в таких условиях».
Вместо стула Колетт требовала кресло, широкое, просторное. В нем Элисон идеально начинала вечер, расслабленная, со скрещенными лодыжками, выравнивала дыхание, прежде чем заговорить с публикой. При намеке на контакт она сразу же подавалась вперед, затем вскакивала и шла к краю сцены. Она нависала над аудиторией, практически плыла над головами, ее приносящие удачу опалы вспыхивали огнем, когда она простирала руки с растопыренными пальцами. Опалы она заказала по почте, но если спрашивали, говорила, что их завещала ее семье русская княгиня.
Все это она объяснила Колетт, когда наняла ее. В наши дни выгоднее всего иметь русских предков, лучше даже, чем цыган; вы же не хотите заронить в умы клиентов беспокойство о несанкционированных свалках, вшах, бригадах нелегальных гудронщиков или жилых фургонах, вторгающихся в пригородную зеленую зону. Итальянские корни — неплохо, ирландские — великолепно, но надо быть осторожной. Из Шести графств практически ни одно не годится — слишком велик шанс всплыть в новостях. Что до остальных, то Корк и Типперэри звучат слишком комично, Уиклоу и Уэксфорд похожи на названия легких недомоганий, а Уотерфорд просто скучен. «Эл, — говорила Колетт, — от кого сегодня ты унаследовала свой потрясающий дар медиума?» И Эл немедленно откликалась сценическим голосом: «От своей старой прабабки из графства Клэр. Благослови ее Господь».
Дважды благослови, тихонько произнесла она. Она отвернулась от зеркала, чтобы Колетт не видела, как шевелятся ее губы. Благослови всех моих прабабок, кем бы и где бы они ни были. А папаша мой, кем бы он ни был, пусть гниет в аду; чем бы ад ни был и где бы ни располагался, пусть он гниет там; и пожалуйста, пусть черти запирают двери на ночь, чтобы он не мог бродить туда-сюда и изводить меня. Благослови мою маму, которая пока что жива, разумеется, но все равно благослови ее; ну разве не гордилась бы она, увидев меня в шифоне, с ног до головы напудренную и надушенную? В шифоне, ногти накрашены, везучие опалы сверкают — ну разве ей не понравилось бы? Разве это не лучше, чем лежать расчлененной в лоханке, чего, я знаю, она мне поначалу желала: чтобы я плавала в студне и крови. Разве не хотела бы она увидеть меня сейчас, с головой на плечах и в туфлях на шпильке?
Нет, подумала она, будь реалисткой: ей на тебя насрать.

Десять минут до выхода. Из динамиков звучит «Танцующая королева» «Аббы». Колетт с бокалом джина и прихваченной мизинцем бутылкой тоника заглянула во вращающуюся дверь в конце зала. Все места заняты, яблоку негде упасть. Людей приходилось заворачивать, администратор терпеть этого не мог, но что поделаешь, нормы пожарной безопасности. Как атмосфера сегодня? Да вроде все в порядке. Случались вечера, когда она садилась в зале, чтобы Элисон выбрала ее первой, для разогрева, но они не любили жульничать, да и не часто приходилось. Сегодня она будет порхать по залу с микрофоном, находить выбранных Эл людей и передавать микрофон по рядам, чтобы те могли отвечать на вопросы четко и громко. Нам нужно не меньше трех, чтобы охватить весь зал, сказала она администратору, и чтоб никаких там клоунов, которые путаются в собственных ногах. Она сама, быстрая, тонкая и опытная, поработает за двоих.
Колетт думала о том, что нынче не выносит их: зрителей, клиентов, покупателей. Ей неприятно находиться среди них, неважно для чего. Она поверить не могла, что когда-то была одной из них, стояла в очереди, чтобы послушать Эл или кого-то вроде нее. Бронировала билеты (принимаются все основные карты) или толкалась у кассы: десятка в кулаке, душа в пятках.

Элисон вертела кольца на пальцах: везучие опалы. И нервы здесь ни при чем, нет, это какое-то странное ощущение в животе, словно внутренности ее разверзлись, словно она готовит место для чего-то, что может произойти. Она услышала шаги Колетт: мой джин, подумала она. Прекрасно, прекрасно. Осторожно Элисон вытащила мятный леденец изо рта. Губы сложились в надутую гримаску; глядя в зеркало, ногтем среднего пальца она заново разгладила их в улыбку, аккуратно, чтобы не смазать помаду. Лицо рассыпается — за ним надо следить. Она завернула леденец в салфетку, огляделась и нерешительно бросила его в железную урну в паре футов от кресла. Он упал на линолеум. Моррис со смешком хрюкнул.
— Ты чертовски беспомощна, детка.
На этот раз Колетт умудрилась перешагнуть через ноги Морриса. Моррис взвизгнул:
— Наступи на меня, я это обожаю.
— Не начинай! — рявкнула Эл. — Не ты. Моррис. Извини.
Лицо Колетт было худым и белым. Глаза ее сузились, точно бойницы.
— Я привыкла.
Она поставила бокал рядом с щипчиками Эл для завивки ресниц и бутылку тоника подле него.
— Плесни, — сказала Эл.
Она взяла бокал и вгляделась в шипучую жидкость. Затем поднесла его к свету.
— Боюсь, лед весь растаял.
— Ерунда. — Эл нахмурилась. — По-моему, сюда что-то просачивается.
— В твой джин-тоник?
— Кажется, я уловила проблеск. Пожилой человек. Ну ладно. Сегодня не доведется развалившись сидеть в старом кресле. Сразу приступим к делу.
Она залпом осушила напиток и поставила бокал на туалетный столик, заваленный пудреницами и тенями для век. Моррис оближет бокал, пока ее не будет в гримерке, пробежит своим желтым потрескавшимся языком по ободку. По громкой связи попросили выключить мобильные телефоны. Эл глядела на себя в зеркало.
— Готово, — произнесла она и осторожно придвинулась к краю стула, слегка ерзая бедрами.
Из-за двери показалась физиономия администратора.
— Все нормально?
«Попробуй со мной» «Аббы» затихла. Эл сделала вдох, отодвинула стул, поднялась — и засияла.

Она вышла в круг света. Из света, могла бы сказать она, все мы пришли и в свет же вернемся. В зале раздались негромкие взрывы аплодисментов, которые она отметила лишь взмахом густых ресниц. Она медленно подошла к самому краю сцены, где была натянута ленточка. Повернула голову. Глаза ее что-то искали, борясь со слепящими софитами. И тут она заговорила своим особым сценическим голосом.
— Эта юная леди, — Она смотрела на третий ряд, — Да, вы, юная леди. Как вас зовут?.. Что ж, Лиэнн, полагаю, у меня есть для тебя послание.
Из тесной груди Колетт вырвался вздох облегчения.

Одинокая, залитая светом, слегка вспотевшая, Элисон оглядела свою публику. Ее голос стал низким, мелодичным и доверительным, аура ее, идеального аквамаринового цвета, подобно шелковой шали, окутывала плечи.
— А теперь, Ли, я хочу, чтобы ты откинулась на спинку кресла, глубоко вздохнула и расслабилась. И это касается всех вас. Веселей — вы не увидите ничего страшного. Я не впаду в транс, а вы не узрите привидений и не услышите музыки духов. — Она смотрела, улыбаясь, оценивая ряды зрителей. — Так почему бы вам не устроиться поудобнее и не насладиться вечером? Я всего лишь настраиваюсь на нужную волну, внимательно слушаю и узнаю, кто сегодня посетил нас. Итак, если у меня будет для вас послание, будьте добры, поднимите руку и крикните — потому что иначе духи не смогут проникнуть к нам. Не стесняйтесь, просто крикните или помашите мне рукой. Тогда мои помощники бросятся к вам с микрофоном — не бойтесь, просто держите его покрепче и говорите громче.
В зале сидели люди всех возрастов. Старики принесли подушечки для больных спин, молодежь сверкала голыми животами и пирсингом. Юнцы запихали верхнюю одежду под кресла, но пожилые аккуратно скатали свою и положили на колени, словно спеленатых младенцев.
— Улыбайтесь, — приказала Эл. — Вы пришли, чтобы повеселиться, равно как и я. А теперь, Ли, душечка, вернемся к тебе — на чем мы остановились? Есть некая дама по имени Кэтлин, которая очень-очень любит тебя. Кто бы это мог быть, а, Лиэнн?
Лиэнн оказалась пустышкой. Девчонка лет семнадцати, вся в каких-то идиотских пуговицах и бантиках, волосы собраны в жидкие хвостики, личико остренькое. Эл предположила, что Кэтлин была ее бабушкой, но Лиэнн не поверила — она не знала, как звали ее бабушку.
— Подумай получше, дорогая, — упрашивала Эл. — Она ужасно хочет поговорить с тобой.
Но Ли покачала хвостиками. Она сказала, что, наверное, у нее вообще не было бабушки. В зале раздались смешки.
— Кэтлин говорит, она живет в парке и у нее маловато денег. Погоди-ка немножко. Пенни. Улица Пенни-парк. Тебе знаком этот адрес? Вверх по холму от рынка — а это ужасно тяжело, говорит она, когда у тебя полный мешок картошки. — Она улыбнулась зрителям. — Похоже, Кэтлин не дожила до того дня, когда продукты стали заказывать по интернету. Честно говоря, только подумаешь, как они жили в те дни… Надо почаще радоваться своему счастью. Ну что, Ли, как насчет Пеннипарк? Как насчет бабули Кэтлин, взбирающейся по холму?
Лиэнн излучала скептицизм. Она живет на Сандрингем-Корт, сказала она.
— Да, я знаю, — отозвалась Эл. — Я знаю, где ты живешь, солнышко, но я говорю совсем о другом, о каком-то старом местечке недалеко от Ланкашира или Йоркшира, где постоянно стреляют и играют в карты, — может быть, Пули-Бридж? Ну да неважно, — сказала Элисон. — Иди домой, Лиэнн, и спроси маму, как звали твою бабушку. Спроси, где она жила. Тогда-то ты поймешь, что сегодня вечером она была здесь ради тебя.
Шелест аплодисментов. Строго говоря, она их не заслужила. Но зрители оценили, что она хотя бы попыталась; к тому же то, что Лиэнн была глупа как пробка, привлекло аудиторию на сторону Эл. Подобная короткая семейная память — обычное дело в этих юго-восточных городках, откуда никто не родом, где никто не задерживается надолго, а вместо центра — парковка. Здесь ни у кого нет корней; люди не хотят то ли признаваться в них, то ли вспоминать свою чумазую малую родину и неграмотных бабок и прабабок с севера. Кроме того, нынче у детей памяти хватает не больше чем на полтора года — из-за наркотиков, верно. Ей было жаль Кэтлин, которая задыхалась, но боролась изо всех сил, из нее так и сочилось астматическое добродушие, оставшееся без ответа. Пенни-парк и ряды кресел перед Эл словно были окутаны северным смогом. Кэтлин говорила что-то о кофте. Некоторые мертвецы постоянно талдычат о кофтах. Пуговица, перламутровая пуговица, посмотри, не закатилась ли она за ящик комода, тот маленький ящик, тот верхний ящик, я как-то раз нашла там трехпенсовик, в глубине комода, он проскальзывает между, ну, сама знаешь, заваливается за, да как же его, в общем, он застревает — ну вот я и взяла его, этот трехпенсовик, и купила подруге пирожное с грецкими орехами. Да, да, подтвердила Эл, они чудесные, эти пирожные, но тебе уже пора, лапуля. Приляг, Кэтлин. Пойди и хорошенько вздремни. Хорошо, согласилась Кэтлин, но скажи ей, что я хочу, чтоб ее мама поискала ту пуговицу. И, кстати, если встретишь мою подругу Морин Харрисон, скажи ей, что я ее уже тридцатый год ищу.
Колетт рыскала взглядом в поисках новой жертвы. Ей помогали мальчик лет семнадцати, одетый как бильярдист, в лоснящемся жилете и перекошенном галстуке-бабочке, и, хотите — верьте, хотите — нет, сонная шлюшка из бара. Придется самой мне бегать, думала Колетт. Первые пять минут, слава богу, ничего не говорят о вечере в целом.

Послушайте, вот как это делается. Допустим, вечер скучен, никто особенно не действует тебе на нервы, из мира мертвых доносится лишь далекое неразборчивое бормотание. Тогда ты оглядываешь зал, улыбаешься и говоришь:
— Послушайте, я хочу показать вам, как я делаю то, что делаю. Я хочу показать вам, что в этом нет ничего страшного, по сути, это всего лишь способности, которыми обладаем мы все. А теперь скажите мне, кому-нибудь из вас, — она делает паузу, обводит взглядом зал, — кому-нибудь из вас кажется время от времени, что он обладает паранормальными способностями?
Последующее зависело от, как выразилась бы Колетт, демографии. Есть стыдливые городки и городки, где руки дружно взмывают вверх, и, конечно, раз уж ты на сцене, ты в состоянии почувствовать настроение, даже если тебя не проинформировали заранее, даже если ты никогда прежде не была в этом конкретном месте. Но словечко-другое одобрения вроде «ну же, не надо прятаться» — и рано или поздно руки поднимутся. Ты присматриваешься — вечный компромисс между льстящим сценическим освещением и необходимостью видеть их лица. Потом выбираешь женщину из передних рядов, не столь юную, как Лиэнн, но и не выжившую из ума старуху, и просишь ее представиться.
— Джиллиан.
Джиллиан. Хорошо. Ну, приступим.
— Джилл, вы из тех женщин — ну, — она издает легкий смешок и качает головой, — ну, вы в некотором роде вечный двигатель, в смысле, так вас описывают друзья, верно? Всегда на ногах, днем и ночью, вы ведь из тех, на ком держится мир? Но есть кое-что, есть одна проблема, сами знаете, все друзья говорят, что вы уделяете себе слишком мало времени. В смысле, вы та, на кого все полагаются, та, к кому все приходят за советом, вы надежны, как скала, так ведь, но все же скажите себе, погоди-ка, погоди-ка минуточку, а к кому я пойду, когда мне будет нужен совет? Кто поможет Джилли, когда ей придется несладко? Дело в том, что вы слишком добры к своим друзьям, к семье, вы только даете, и даете, и даете, и вы должны остановиться, прямо здесь и сейчас, и сказать себе: погоди-ка, а кто дает мне что-нибудь в ответ? Вы, Джиллиан, — перебейте меня сейчас, если я не права, — можете дать очень много, но вы так заняты, прибирая за другими людьми и приводя их жизни в порядок, что у вас практически нет возможности заниматься собственной, в смысле, тем, что вам интересно, развивать свои таланты. Когда вы вспомните, когда вы вспомните, что радовало вас в детстве, все то, чего вы хотели от жизни, — вы поймете, что крутитесь, как я это называю, в колесе заботы и оно не дает вам, Джилл, оно не дает вам возможности заглянуть в себя, выглянуть за его пределы, — вы на самом деле способны, я говорю это не для того, чтобы польстить вам, но вы на самом деле способны на совершенно экстраординарные вещи, если вы приложите усилия, если вы только дадите всем своим талантам немного вздохнуть. Ну что, я права? Скажите, если я не права. Да, вы киваете. Вы узнали себя?
Джиллиан, разумеется, кивала с того самого мига, как Эл впервые перевела дух. Опыт подсказывал Элисон, что не родилась еще женщина, которая, оставив позади первую молодость, не опознает сей портрет как истинное и непреложное описание своего характера и талантов. Нет, конечно, может, и есть такая женщина, где-нибудь в джунглях или в пустыне, но эти пагубные исключения вряд ли попадут на «Вечер мистических искусств» Элисон.
Теперь она утвердилась в роли чтеца мыслей, и если она сможет сказать Джиллиан что-то о ней самой, о ее семье — тем лучше. Но она и так сделала достаточно — Джиллиан чуть не лопалась от удовольствия, — так что если никто из духов не прорвется, она просто спокойно продолжит с какой-нибудь следующей жертвой. Но уже довольно долго Элисон ощущала некое фоновое бормотание (временами переходящее в рев), источник коего находился не в зале, но где-то в ее черепе, за ушами, резонируя прямо в кость. И этим вечером, как и любым другим, она подавляет страх, который ощутил бы кто угодно, попав в толпу мертвых незнакомцев, чьи намерения в отношении тебя — загадка. Она глотает воздух, она улыбается и включает свой особый слух. Это молчаливый подъем чувств, это как слушать, стоя на стремянке, балансируя на самой верхней ступеньке; она слушает самыми кончиками нервов, на пределе своих способностей. Когда выступаешь на сцене, мертвых редко приходится уговаривать. Искусство заключается в том, чтобы отделить голоса, выбрать один и позволить остальным утихнуть — заставить их утихнуть, силой, если необходимо, ведь в загробном мире встречаются весьма раздутые самолюбия. Затем берешь тот голос, мертвый голос, который выбрала, и настраиваешь его на живого человека, на уши, готовые слушать.
Итак, пора обработать зал. Колетт напряглась, подалась вперед на цыпочках, готовая рвануть с микрофоном к цели.
— Эта леди. Я чувствую некую связь с законом. Вам часто приходится общаться с адвокатами?
— Постоянно, — ответила женщина. — Я замужем за одним из них.
Взрыв смеха в зале. Эл присоединилась к нему. Колетт ухмыльнулась. Теперь они в руках Эл, подумала она. Конечно, она хотела, чтобы Эл преуспела; конечно, я хочу, сказала она себе. В конце концов, у них совместная закладная, они связаны финансово. А если я уволюсь, подумала она, куда я потом смогу устроиться? Когда дело дойдет до «ваше последнее место работы», что я напишу в своем резюме?

— У кого в задних рядах несварение?
Лоб Эл покрылся испариной, загривок стал липким. Она любила одежду с карманами, в которых можно было носить сложенную влажную салфетку, чтобы украдкой промокнуть лоб, но в женских нарядах карманы обычно не предусмотрены, а брать на сцену сумочку как-то глупо.
— Эта леди, — произнесла она и показала пальцем. Везучие опалы мигнули. — Та, с которой я говорю. У вас изжога, я чувствую это. У меня тут есть кое-кто, кто очень счастлив в мире духов, — Марго, Марж, знаете такую? Маленькая женщина в бирюзовой блузке, она очень любила ее. Она говорит, вы вспомните.
— Я помню, да, — ответила женщина. Она осторожно приняла микрофон и держала его так, словно тот мог взорваться. — Марж была моей тетей. Она обожала бирюзовый и еще сиреневый.
— Да, — Эл заговорила еще мягче, — и она была для вас словно мать, правда? Она и сейчас, в мире духов, присматривает за вами. А теперь скажите, вы говорили со своим терапевтом об этом несварении?
— Нет, — призналась женщина. — Ну, у них столько дел.
— Им прекрасно платят за то, что они следят за вашим здоровьем, милая.
— Вокруг все чихают и кашляют, — пожаловалась женщина. — Уходишь еще в худшем состоянии, чем пришла — к тому же врачи все время разные.
Зрители заулыбались, по рядам прокатилась волна сочувствия. Но сама женщина излучала нетерпение. Она хотела узнать, что скажет Марж, а к несварению она давно привыкла.
— Не оправдывайтесь. — Эл едва не топнула ногой. — Марж спрашивает, зачем вы откладываете? Позвоните врачу завтра же утром и запишитесь на прием. Бояться совершенно нечего.
Так ли? Лицо женщины засветилось от облегчения; или от некоего чувства, которое окажется облегчением при ближайшем рассмотрении; несколько секунд она дрожала, прижимая руку к ребрам, сгибаясь пополам, словно чтобы защитить пространство, заполненное болью. Ей понадобится время, чтобы перестать думать, будто у нее рак.
А теперь трюк с очками. Найдите женщину средних лет, которая не носит очков, и спросите: вы проверяли зрение в последнее время? После чего в вашем распоряжении весь мир оптометрии. Если она проверяла зрение на прошлой неделе, то скажет, мол, да, действительно. И они зааплодируют. Если скажет, что нет, в последнее время нет, то подумает: «Но я знаю, что стоило бы…» А если женщина ответит, что в жизни не носила очков, то следует парировать: «Ах, милочка, эти ваши мигрени! Почему бы вам как-нибудь не заскочить в оптику? Я вижу вас, примерно через месяц, в чудных очках в прямоугольной оправе».
Можно спросить их, не собираются ли они к зубному, поскольку все к нему ходят, постоянно, но ты же не хочешь, чтобы они дергались. Нужно слегка подтолкнуть их, но не пришпоривать. Вся соль в том, чтобы впечатлить, но не напугать их, смягчить углы страха и недоверия.
— Эта леди — я вижу сломанное обручальное кольцо — вы потеряли мужа? Он умер совсем недавно? И буквально только что вы посадили розовый куст в его память.
— Не совсем, — ответила женщина, — я посадила несколько — ну, на самом деле это были гвоздики…
— …несколько гвоздик в его память, — перебила Эл, — потому что они были его любимыми цветами, правильно?
— О, ну я не знаю, — замялась женщина. Она была слишком взволнована, вертела головой и не попадала в микрофон.
— Ох уж эти мужчины, странные создания, — бросила Эл публике. — Они просто не любят говорить о подобных вещах, боятся показаться слишком сентиментальными — как будто нам это не понравится. Но могу заверить вас, сейчас он мне говорит, что гвоздики были его любимыми цветами.
— Но где он? — спросила женщина, снова мимо микрофона.
Она не собиралась спорить о цветах; она прижалась к спинке своего кресла, почти враждебная, на грани слез.
Иногда они, клиенты, ждали ее после представления у служебного входа, когда она бежала, опустив голову, к парковке. В призрачном свете подворотни, под моросящим дождем или ливнем, они говорили, мол, вы передали мне сообщение, смысл которого мне не ясен, я не понял, я не могу его разгадать. «Я знаю, это сложно», — отвечала им Эл, стараясь утешить, стараясь помочь, но и стараясь, ради всего святого, отвязаться от них; она потела, дрожала, отчаянно хотела забраться в машину и свалить. Но теперь, слава богу, у нее есть Колетт, чтобы улаживать подобные ситуации, Колетт, которая спокойно протягивает их визитную карточку со словами: «Когда почувствуете, что готовы, приходите, мы поработаем с вами индивидуально».
Сейчас Элисон ловила в передних рядах кого-нибудь, кто потерял домашнего любимца, и нашла женщину, чей терьер три недели назад ни с того ни с сего выскочил из парадной двери прямо под колеса.
— Не слушайте, — сказала она женщине, — людей, которые утверждают, будто у животных нет души. Они становятся духами, совсем как мы.
Животные мучили ее — не кошки, только собаки. Потеряв хозяев, они, хныкая, шли в загробной жизни по их следу.
— Ваш муж тоже скончался? — спросила она и, когда женщина ответила «да», кивнула сочувственно, но больше не обращала на нее внимания, задала новый вопрос, сменив тему: — У кого-нибудь в зале есть давление?
Пусть она думает, что пес и его хозяин теперь вместе, пусть утешится, ведь именно за утешение она заплатила. Пусть поверит, что Тиддлс и его папочка воссоединились в загробном мире. Но обычно это совсем непросто, и на самом деле для собак так лучше — если бы только люди могли это понять, — лучше, когда хозяин не ждет их в потустороннем мире. Когда им некого искать, они сбиваются в счастливые своры, и через год или два ты уже не услышишь их поодиночке: лишь радостный хоровой лай вместо былого потерянного воя, истерзанных лап, безутешно понуренной головы пса, идущего по остывающему следу. Собаки сыграли свою роль в ее юности — мужчины и собаки, — и большая часть той жизни оставалась для нее неясной. Если бы знать, что делают псы, размышляла она, если бы знать, что они делают после смерти, я могла бы выяснить, где сейчас их владельцы. Они, должно быть, умерли, думала она, многие из тех, кого я знала в детстве, умерли; собаки-то уж точно перешли в мир иной, ведь годы прошли, а такие псы не доживают до старости. Иногда в супермаркете она обнаруживала, что забрела в отдел зоотоваров и разглядывает игрушки-пищалки, большие резиновые косточки для больших дружелюбных зубов; потом встряхивалась и медленно шла обратно к экологически чистым овощам, где ее ждала Колетт с тележкой, злющая, что Эл куда-то запропастилась.
Она и сегодня будет злиться, подумала Эл, мысленно улыбаясь: опять я ляпнула «давление». Колетт вечно ворчала, мол, не говори о давлении, говори о гипертонии. Когда она возражала — «они могут меня не понять», — Колетт выходила из себя и кричала: «Элисон, без давления мы бы все умерли, но если хочешь говорить как второгодница, можешь меня не слушать».
Женщина подняла руку, признаваясь, что у нее есть давление.
— Чуточка лишнего веса, так, дорогая? — спросила у нее Эл. — У меня тут ваша мама. Она на вас немножко сердится — ну нет, это слишком громко сказано, — озабочена, вот, скорее, как. Вам надо сбросить полтора десятка фунтов, говорит она. Согласны? — Женщина униженно кивнула. — О, плюньте на то, что подумают они.  — Эл обвела рукой зал, издала свой особый горловой смешок, смешок «между нами, девочками». — Нет нужды беспокоиться о том, что думают люди в этом зале, большинству из нас не помешало бы скинуть пару фунтов. В смысле, взгляните на меня, у меня двадцатый размер, и я этого не стыжусь. Но ваша мама сейчас, ваша мама, она говорит, вы себя распустили, стыд и позор, потому что, знаете, на самом деле вы, взгляните на себя, в вас так много привлекательного, прелестные волосы, прелестная кожа — ну, извините, но, похоже, ваша мама очень прямой человек, так что пардон, если я задену чьи-то чувства, она говорит, оторви свою задницу от дивана и марш в тренажерный зал.
Таково публичное «я» Эл: немного развязности и немного грубости, немного от школьной учительницы и немного от кокетки. Она часто говорит с публикой о том, что юмор у нее чернее черного, предупреждая, чтоб на нее не обижались — но куда девается ее юмор глубокой ночью, когда она просыпается, дрожа и крича, а Моррис громко злорадствует в углу комнаты?
У тебя двадцать шестой размер, подумала Колетт. И ты стыдишься этого. Мысль прозвучала в ее голове так громко, что Колетт удивилась, как она не выпрыгнула в зал.
— Нет, — говорила Эл, — пожалуйста, верните микрофон этой леди, боюсь, я смутила ее и хочу все исправить. — Женщина упиралась, и Эл попросила ее соседку: — Просто ровно подержите микрофон под ее подбородком. — Затем Элисон повторила толстухе некоторые вещи, которые та часто думала о матери, хотя и не сознавалась в этом. — Ах, а еще к нам пришла ваша бабушка. Ваша бабушка пробивается к нам. Сара-Энн? Она уже старый дух, — сообщила Эл. — Вам было пять, когда она умерла, я права?
— Не знаю точно.
— Говорите громче, милочка.
— Маленькой. Я была маленькой.
— Да, вы не много помните о ней, но дело в том, что она никогда не оставляла вас, она по-прежнему поблизости, присматривает за родней. И ей нравятся те новые шкафчики, что вы купили, — я не могу толком разобрать, — кажется, новая кухня?
— О боже. Да, — произнесла женщина. — Да.— Она заерзала в кресле и густо покраснела.
Эл хихикнула, извиняя ее удивление.
— Она часто вместе с вами на этой кухне. И, кстати, вы были совершенно правы, что не польстились на матовую сталь, я знаю, вас пытались уговорить, но она совершенно вышла из моды, а нет ничего хуже, чем устаревшая кухня, когда дело доходит до продажи, все потому, что она ужасно неестественно смотрится в сердце дома. Сара-Энн говорит, светлый дуб — вот безошибочный выбор.
Они взорвались аплодисментами: клиенты, покупатели. Они всегда в восторге, когда говоришь об их кухнях: их восхищает, что ты сверхъестественным образом знаешь, где у них стоит хлебница. Так вот и надо с ними обращаться — говорить всякие мелочи, личные мелочи, мелочи, которых никто знать не может. И тем самым ослаблять их бдительность: только тогда мертвые заговорят. В хороший вечер слышно, как скептицизм сочится из их голов с тихим свистом, точно воздух из проколотой шины.
Пытался прорваться кто-то в форме. Полицейский, молодой и энергичный, с румяным лицом; он жаждал продвижения по службе. Она осмотрела ряды, но никто не имел к нему отношения. Возможно, он пока еще жив, работает в местном участке — иногда такая путаница случается. Вероятно, это как-то связано с радиоволнами?
— Леди, у вас проблемы с ушами? Или у кого-то из вашей семьи? — Барменша в туфлях на платформе медленно, нетвердой походкой направилась к ней с микрофоном в вытянутой руке.
— Что? — переспросила женщина.
— Проблемы с ушами.
— Соседский парень играет в футбол, — сказала женщина, — он повредил колено. Готовился к чемпионату мира. Хотя он в нем не играет. Только в парке. Их пес умер в прошлом году, но, по-моему, у него не было проблем с ушами.
— Нет, не ваш сосед, — настаивала Эл. — Вы, кто-то из ваших близких.
— У меня нет никаких близких.
— Тогда, может быть, проблемы с горлом? С носом? Что-нибудь по части лора? Поймите, — начала объяснять Эл, — послание из мира духов нельзя отослать обратно. Я не могу выбирать. Рассматривайте меня как свой автоответчик. Представьте, что у людей в мире духов есть телефоны. Итак, вот ваш автоответчик, вы нажимаете кнопку, и он проигрывает полученные сообщения. Он не может сам ничего стереть лишь потому, что вам незачем об этом знать.
— А еще он записывает сообщения от людей, которые не туда попали, — вякнула нахальная девица неподалеку от сцены. Она пришла с друзьями; их смешки рябью прокатились по соседним рядам.
Элисон улыбнулась. Шутить — ее прерогатива, и в помощницах она не нуждается.
— Да, признаю, мы записываем и сообщения не по адресу. Как и надоедливые звонки, если вам угодно. Иногда мне кажется, что в мире ином тоже есть торговля по телефону, потому что стоит мне устроиться с чашечкой чудесного кофе, как начинает «названивать» какой-нибудь незнакомец. Только представьте — продавцы стеклопакетов… агенты по взысканию долгов…
Улыбка сползла с лица девицы. Она напряглась.
— Послушай-ка, милочка. Хочу дать тебе один совет, — сказала Эл. — Порежь на куски свою кредитку. Выброси, к чертям, все каталоги. Ты можешь побороть свою привычку спускать деньги — ну, вообще-то не можешь, а должна. Пора бы уже вырасти и научиться себя контролировать. А то я вижу судебных приставов — не позже Рождества.
Взгляд Эл остановился по очереди на всех, кто осмелился хихикнуть; после чего она понизила голос, оставила в покое скандалистку и доверительно заговорила со зрителями:
— Дело именно в этом. Сообщения, которые я получаю, не проходят цензуру. Я не спрашиваю, нужны ли они вам. Не спрашиваю, есть ли в них смысл. Я выполняю свой долг, делаю то, для чего я пришла сюда. Я озвучиваю их, чтобы они дошли до адресата. Однако духи не всегда правы. Они могут ошибаться, совсем как живые люди. Но я передаю то, что слышу. И может так случиться, понимаете, что послание сейчас ни о чем вам не говорит. Вот почему иногда мне приходится убеждать вас, настаивать: идите домой, подождите. На этой неделе или на следующей вы скажете: о, наконец до меня дошло! Улыбнетесь и подумаете: а она ведь была не такой уж и дурой. — Эл пересекла сцену, опалы сверкнули. — И потом, есть сообщения из мира духов, которые совсем не так просты, как кажется. Вот эта леди, например, которой я говорила о проблемах с ушами. Возможно, это было не о здоровье — я могла говорить о проблемах с общением.
Женщина стеклянными глазами уставилась на нее. Эл продолжала:
— Дженни здесь. Она скончалась внезапно. Она не почувствовала удара, смерть была мгновенной. Она хочет, чтобы вы знали.
— Да.
— И она шлет привет Пег. Кто такая Пег?
— Ее тетя.
— И Салли, и миссис Мосс. И Лайаму. И Топси.
Дженни утихла. Она сказала все, что хотела. Ее крохотный огонек угасал. Но погодите-ка, вот еще один — сегодня она подбирает их один за другим, словно пылесосом с ковра. Уже почти девять, что-то серьезное и болезненное, как всегда, появляется перед антрактом.
— Ваша крошка, она была очень больна, когда покинула вас? Мне кажется, это случилось довольно давно, мы углубляемся в прошлое, но я вижу очень четко — вижу бедную малютку, которая действительно очень больна, благослови ее Боже.
— Она умерла от лейкемии, — сказала мать девочки.
— Да, да, да, — поспешно согласилась Эл, словно первой об этом подумала: чтобы женщина пришла домой и поведала, мол, она мне сказала, что у Лизы была лейкемия, она знала.
Все, что она чувствовала, это слабость и жар, силы, утекающие в последней схватке: жилка бьется на безволосом виске, и голубые глаза, точно мраморные шарики под полупрозрачными веками, замирают навсегда. Вытрите слезы, приказала Элисон. Миру неведомы слезы отчаяния, которые вы проливаете, миру нет до них дела. И, успокаиваясь, женщина согласилась: никто не знает, сказала она, и никто не может понять. Эл дрожащим голосом уверила ее, что у Лизы на небесах все хорошо, что в мире ином о ней позаботились. Прекрасная молодая женщина стояла перед ней — двадцати двух, двадцати трех лет — в бабушкиной фате. Но была ли это Лиза, Эл не знала.
Восемь пятьдесят по часам Колетт. Эл пора сбавлять обороты. Начинать закругляться надо не позже чем за восемь минут до конца первой части. Если антракт застанет ее посреди чего-то волнующего и опасного, зрители ее просто не отпустят — но ей, Эл, ей нужен перерыв, чтобы вернуться, поговорить с Колетт, выпить чего-нибудь освежающего, подкраситься. Итак, сейчас она начнет очередной обход пациентов, вытащит на свет несколько горестей и страданий. Она уже нацелилась на женщину, которую мучают головные боли. А кого они не мучают, подумала Колетт. Это одна из тех удочек Эл, которые можно забрасывать совершенно спокойно. Одному богу известно, как у нее самой трещит голова. Что-то есть в этих летних вечерах, летних вечерах в небольших городках, что заставляет тебя воображать, будто тебе снова семнадцать и все пути перед тобой открыты. Заболело, запершило в горле, в глазах защипало, словно от непролитых слез. Из носа текло, а платка у нее не было.
Эл нашла женщину с негнущимся левым коленом и в данный момент советовала ей обратиться к традиционной китайской медицине — чушь собачья, но зрители остались бы разочарованы, если бы она не ввернула пару непонятных словечек вроде «меридианы», «лей-линии», «чакры» и «фэн-шуй». Мягко, спокойно она подводила первую часть к концу, откалывая одну из своих шуточек: Эл спрашивала о женщине, прислонившейся к стене в конце зала, женщине в бежевом, которая хлюпает носом. Это нелепо, думала Колетт, она не может видеть меня с того места, где стоит. Она просто, она, должно быть, просто знает, что в какой-то момент вечера я всегда плачу.
— Не переживайте, дорогуша, — произнесла Эл. — Нечего стыдиться сопливого носа. Высморкайтесь в рукав. Мы не смотрим, правда?
Ты еще заплатишь за это, думала Колетт, — и так оно и будет. Ей придется извергнуть из себя или переварить всю боль, что она всосала из ковра и стен. К концу вечера ее будет тошнить от химиотерапии других людей, появятся жар и одышка, а может, озноб и судороги, ее скрутят и вывернут наизнанку чужие боли. У нее сведет шею, или будет вывихнуто колено, или ногу будет не поставить на пол. Ей придется забраться в ванну, стонать среди поднимающегося пара ароматических масел из специального дорожного набора и слопать пригоршню обезболивающих, затраты на которые, как она всегда говорит, должны бы вычесть из подоходного налога.
Почти девять вечера. Элисон подняла взгляд на большие двустворчатые двери с табличкой «ВЫХОД». Над дверью — маленький зеленый человечек, бегущий на месте. Она чувствовала себя таким вот маленьким зеленым человечком.
— Пора прерваться, — сказала она. — Вы были очень милы. — Она помахала им рукой. — Разомните ноги, увидимся через пятнадцать минут.

Когда Эл вошла в гримерку, то обнаружила, что в ее кресле развалился Моррис. Член наружу, крайняя плоть оттянута, он играл с помадой Эл, выкручивая ее до упора. Эл согнала его, пнув острым носом туфли в голень, плюхнулась в освободившееся кресло — она вздрогнула, таким горячим оно было — и скинула обувь.
— Приведи себя в порядок, — велела она. — Застегни штаны, Моррис. — Она говорила с ним, как с двухлеткой, который пока не научился соблюдать приличия.
Она стащила с пальцев опалы.
— У меня руки распухли.
Колетт наблюдала за ней в зеркало. Кожа Эл была мягкой и бархатистой, плоть и кровь распирали ее изнутри.
— Кондиционер работает? — Она по частям отлепляла одежду от потного тела.
— Можно подумать, кто-нибудь любит гвоздики! — воскликнула Колетт.
— Что? — Эл помахала руками в воздухе, словно сушила после мытья.
— Та бедняжка, которая только что овдовела. Ты сказала «розы», но она сказала «гвоздики», так что ты тоже сказала «гвоздики».
— Колетт, ты не могла бы принять во внимание, что после нее я говорила еще с тридцатью людьми?
Элисон держала руки над головой, растопырив пальцы без колец.
— Надо избавиться от негативных флюидов, — объяснила она. — Что-нибудь еще, Колетт? Давай не жмись.
— Ты всегда говоришь, ах, Колетт, примечай все, смотри в оба, слушай и говори, что я делаю правильно, а что нет. Но ты ведь не хочешь слушать, так? Похоже, это у тебя проблемы с ушами.
— По крайней мере, у меня нет проблем с носом.
— Понять не могу, зачем ты снимаешь туфли и кольца, если потом с таким трудом напяливаешь обратно.
— Не можешь? — Эл потягивала черносмородиновый сок из пакетика, который привезла с собой. — А что ты можешь понять? — Хотя голос Эл оставался ленивым, разговор превращался в неприятную перебранку. Моррис лег поперек двери, готовясь опрокинуть любого, кто надумает войти.
— Попробуй влезть в мою шкуру, — предложила Эл; Колетт отвернулась и беззвучно произнесла: «Нет, спасибо». — Под софитами жарко. Полчаса — и я совершенно без сил. Я знаю, ты бегаешь туда-сюда с микрофоном, но проще быть на ногах, чем стоять на месте.
— Правда? Откуда ты знаешь?
— Худым проще. Все проще. Двигаться. Думать. Решать, что будешь делать, а что нет. У тебя есть выбор. Ты можешь выбирать одежду. Компанию. Я не могу. — Эл допила сок, слегка причмокивая и булькая. Она поставила пакетик и предусмотрительно расплющила верх соломинки указательным пальцем.
— Да, и насчет кухонной мебели, — сказала Колетт.
— А что с ней? Я оказалась права.
— Это всего лишь телепатия, — указала Колетт.
— Всего лишь?
— Ее бабушка тебе этого не говорила.
— Как ты можешь быть в этом уверена?
Она не могла, конечно. Как и клиенты в зале, она одновременно верила во множество взаимоисключающих вещей. Они могли верить в Эл и не верить в нее, и то и другое сразу. При встрече с непостижимым их умы, подобно уму Колетт, просто спасались бегством.
— Послушай, — сказала Элисон, — нам обязательно каждый раз препираться на эту тему? Мы ведь уже довольно давно в одной упряжке. Мы записывали кассеты, верно? Пишем книгу, по крайней мере ты утверждаешь, что пишем? По-моему, я уже ответила на большинство твоих вопросов.
— На все, кроме самых важных.
Эл пожала плечами. Быстро капнула «Спасательное средство» под язык и начала красить губы. Колетт видела, каких усилий ей стоит сосредоточиться — призраки бормочут Эл в уши, следят, чтобы никто не занял их места во второй части шоу.
— Понимаешь, я думала, — сказала Колетт, — что иногда, время от времени, тебе хочется быть честной.
Элисон демонстративно передернула плечами, словно персонаж пантомимы.
— Что, с клиентами? Да их как ветром сдует, — заявила она. — Даже те, у кого давление, вскочат и вылетят в дверь. Это убьет их. — Она встала и одернула юбку, разгладив складки на бедрах. — Да и какой от этого прок, не считая того, что у меня прибавится работы?
— У тебя подол задрался, — сказала Колетт. Со вздохом она опустилась на колени и потянула атлас вниз.
— Боюсь, это все моя задница, — признала Эл. — О боже. — Она повернулась боком к зеркалу и поправила юбку там, где должна была быть талия. — Ну как, теперь хорошо? — Она подняла руки и притопнула каблуками. — Я могла бы стать танцовщицей фламенко, — сказала она. — Было бы куда веселее.
— Ну это вряд ли, — отрезала Колетт. — Куда уж веселее? — Она протиснулась к зеркалу и пригладила влажные волосы, торчащие, как белые лакричные палочки.
Администратор сунул голову в дверь.
— Все нормально? — спросил он.
— Хватит уже это повторять! — Колетт повернулась к нему. — Нет, не нормально. Я хочу, чтобы вы сами поработали во второй части, от девицы из бара никакого проку. И включите, черт побери, кондиционер. Мы просто плавимся. — Она указала на Элисон. — Особенно она.
Моррис лениво катался на спине в дверном проеме и корчил рожи администратору:
— Солдафон в юбке, а?
— Простите, что помешал вашему туалету, — сказал администратор, кивая Элисон.
— Ладно, ладно, пора идти. — Колетт хлопнула в ладоши. — Зрители ждут.
Моррис схватил Эл за лодыжку, когда она переступала через него. Эл остановилась и, сделав полшага назад, вдавила каблук в его физиономию.

Вторая половина обычно начиналась с вопросов и ответов. Когда Колетт только начала работать с Эл, она очень переживала из-за этой части вечера. Она боялась, что какой-нибудь скептик вскочит и крикнет, что Эл хитрит и постоянно ошибается. Но Эл засмеялась. Она сказала, такие люди не выходят по вечерам, они сидят дома, смотрят «Время вопросов» и орут на телевизор.
Сегодня разговор быстро ушел в сторону. Одна женщина встала, расплываясь в улыбке, легко и профессионально взяла микрофон.
— Ну, вы, наверное, догадываетесь, что всех нас интересует.
Эл притворно улыбнулась в ответ.
— Уход королевы.
Женщина только что не присела в реверансе.
— Вы общались с ее величеством королевой-матерью? Как она поживает в мире ином? Она воссоединилась с королем Георгом?
— О да, — ответила Элисон, — она воссоединится.
На самом деле шансы примерно такие же, как случайно встретить знакомого на центральной станции метро в час пик. Не четырнадцать миллионов к одному, как в Национальной лотерее, но надо принимать во внимание, что мертвые, подобно живым, иногда ловко увиливают и прячутся.
— А принцесса Маргарет? Она увиделась с ее королевским высочеством, своей дочерью?
Принцесса Маргарет проникала в зал. Эл не могла ее остановить. Она напевала какую-то веселую песенку. Никто не портит вечер с такой скоростью, как члены королевской семьи. Они ожидают, что будут иметь успех, они выбирают тему, они говорят, а тебе полагается слушать. Кто-то, возможно сама принцесса, молотил по клавишам пианино, другие голоса начали подпевать. Но Элисон спешила, она хотела приняться за мужчину, первого за вечер мужчину, который поднял руку, чтобы задать вопрос. Безжалостно она отмахнулась от всего семейства: от Маргарет Роуз, принцессы Ди, принца Альберта и расплывчатого старого хрена, должно быть кого-то из Плантагенетов. Эл нравилось, что по телевизору показывают так много исторических передач. Не один вечер она провела на диване, обхватив пухлые лодыжки и тыкая пальцем в знакомых. «Это что, правда миссис Панкхерст? — спрашивала она. — Никогда не видела ее в этой шляпе».
Мужчина встал. Администратор, пулей носившийся по комнате теперь, когда Колетт влепила ему выговор, передал микрофон по залу. Бедный старикан заметно дрожал.
— Я никогда этого прежде не делал, — сказал он.
— Держите микрофон ровно, — посоветовала Эл. — Спешить некуда, сэр.
— Никогда не бывал на таких вечерах, — продолжал он. — Но я в последнее время все больше предоставлен самому себе, так что… — Он хотел узнать о своем отце, который перед смертью перенес ампутацию. Воссоединится ли он со своей ногой в потустороннем мире?
Эл могла успокоить его на этот счет. В мире ином, сказала она, люди здоровы и молоды.
— Они получают обратно свои конечности и все остальное. Когда бы они ни были счастливее всего, когда бы они ни были здоровее всего, в этом возрасте они и пребудут в мире духов.
Логически из этого следует, любила отметить Колетт, что женщина может оказаться замужем за ребенком. Или сын в мире духов окажется старше отца. «Ты совершенно права, разумеется», — небрежно отвечала на это Эл. Она считала: верь во что хочешь, Колетт, я не собираюсь перед тобой оправдываться.
Старик не сел; он вцепился, словно тонул в открытом море, в спинку кресла в переднем ряду. Он надеялся, что отец передаст ему сообщение. Эл улыбнулась.
— Хотела бы я раздобыть его для вас, сэр. Но повторю еще раз, это как телефон, понимаете? Я не могу им звонить, они должны позвонить мне. Они должны захотеть прийти к нам. И кроме того, мне нужна помощь моего проводника в мире духов.
Тут обычно заходил разговор о проводнике.
— Он маленький цирковой клоун, — рассказывала Эл. — Его зовут Моррис. Он со мной с детства. Я привыкла видеть его повсюду. Он прелестный парнишка, все время смеется, кувыркается, делает разные фокусы. Это от Морриса я заразилась своим юмором, который чернее черного.
Колетт оставалось лишь восхищаться ослепительной искренностью, с которой Эл произносила эти слова — год за годом, вечер за, черт бы его побрал, вечером. Она сияла, как планета, а везучие опалы служили ее далекими лунами. Моррис требовал, настаивал на том, чтобы она наделяла его хорошим характером, а если ему не льстили, если его не расхваливали — он мстил.
— Но иногда, — сообщила Эл зрителям, — он бывает и серьезен. Можете не сомневаться. Вы ведь слышали про слезы клоуна?
За этим следовал очевидный вопрос: сколько ей было лет, когда она узнала о своих удивительных экстрасенсорных способностях?
— Я была маленькой, совсем еще крошкой. На самом деле я помню, что ощущала присутствие духов еще до того, как начала ходить или говорить. Но конечно, мне не верили, как не верят всем восприимчивым детям — восприимчивые, так мы называем людей, настроенных на мир духов, — ты рассказываешь взрослым о том, что видишь, что слышишь, но они не хотят знать, ты всего лишь ребенок, они думают, что ты фантазируешь. В смысле, меня часто ругали за озорство, когда я просто отпускала какое-нибудь замечание, переданное духами. Не то чтобы я держу обиду на свою мамочку, благослови ее Боже, знаете, у нее в жизни и так хватало хлопот — а тут еще и я появилась! — Зал дружно и снисходительно хихикнул.
— Но пора закругляться с вопросами, — сказала Элисон, — потому что я собираюсь установить для вас контакт еще с несколькими духами.
Аплодисменты.
— О, вы такие милые, — отозвалась она. — Такие милые, сердечные и понимающие зрители, когда бы я ни приехала в ваш городок, я всегда могу рассчитывать на теплый прием. А теперь я хочу, чтобы вы откинулись на спинки кресел, хочу, чтобы вы расслабились, улыбнулись и послали мне свои самые добрые и светлые мысли… и посмотрим, что у нас получится.
Колетт посмотрела в зал. Администратор, похоже, глядит в оба, а рассеянный парень, который в первой половине бесцельно шатался по проходу, теперь наконец обратил свой взор на зрителей, а не на потолок или собственные ноги. Пора выкурить сигаретку за кулисами? Именно курение помогало ей не толстеть: курение, беготня и тревоги. Ее каблучки простучали по ламинату сумрачного узкого коридора.
Дверь гримерки оказалась закрыта. Колетт медлила. Она всегда боялась, что увидит Морриса. Эл утверждала, что можно научиться видеть духов. Надо посматривать искоса, мельком, не поворачивая головы, — развивать, как говорила Эл, периферическое зрение.
Колетт смотрела прямо перед собой, иногда от напряжения у нее начинали болеть глаза. Она толкнула дверь носком туфли и отступила. Наружу ничего не устремилось. На пороге она потянула носом воздух. Иногда ей казалось, что она чувствует его запах — от него вечно воняет, жаловалась Эл. Колетт медленно поворачивала голову из стороны в сторону, осматривая углы. Аромат Эл сладко витал в воздухе, сквозь него пробивалась нотка ржавчины, сырости и канализации. Ничего не видно. Она глянула в зеркало и машинально подняла руку, чтобы пригладить волосы.
Она насладилась сигареткой в коридоре, негнущейся ладонью разгоняя дым, чтобы пожарная сигнализация не сработала. И вернулась в зал как раз вовремя, чтобы лицезреть драматическую кульминацию — для Колетт она наступала, когда клиент начинал буянить.
Эл нашла в потустороннем мире отца одной дамы.
— Ваш папочка присматривает за вами, — проворковала она.
Женщина вскочила. Маленькая агрессивная блондинка в безрукавке цвета хаки, замерзшие синюшные бицепсы накачаны в тренажерном зале.
— Скажите старому козлу, чтобы валил куда подальше, — велела она. — Чтоб ему пусто было. Самый лучший день в моей жизни — это когда сраный ублюдок откинул копыта. — Она бросила микрофон. — Я пришла ради своего парня, который помер в аварии на проклятой М25.
— Когда кто-то уходит, всегда много злости. Это естественно, — попыталась Эл.
— Естественно? — переспросила девушка. — В этом подонке не было ничего естественного. Если я еще раз услышу о своем ублюдке отце, я подожду вас снаружи и хорошенько отделаю.
Зал онемел от удивления. Администратор пробивался к девице, но всем было очевидно, что он не питает иллюзий на свой счет. Эл казалась совершенно спокойной. Она начала трещать, говоря много и ни о чем, — вот сейчас бы Маргарет Роуз со своей песенкой отлично вписалась. Женщину успокоили двое друзей, они отослали рассеянного парня с микрофоном, промокнули щеки блондинки мятым бумажным платком и уговорили сесть на место, где она продолжила бормотать, кипя от злости.
Теперь внимание Элисон остановилось на немолодой женщине в другом конце зала, она пришла с мужем-здоровяком, которому было явно не по себе.
— Да, эта леди. У вас ребенок в загробном мире.
Женщина вежливо ответила, что нет, никаких детей.
Она произнесла это будто в тысячный раз, будто стояла у турникета, продавая билеты и отказываясь сделать скидку.
— Я вижу, что у вас нет детей на земле, но я говорю о маленьком мальчике, которого вы потеряли. Что, я сказала «маленьком мальчике»? Конечно, сейчас он мужчина. Он говорит, что надо вернуться, вернуться на много лет назад, на тридцать или даже больше. Вам было тяжело, я знаю, потому что вы были очень молоды, дорогая, и вы плакали и плакали, верно? Да, конечно, вы плакали.
В подобных ситуациях Эл держала нервы в узде; у нее был большой опыт. Даже люди на другом конце зала, вытянувшие шеи от любопытства, поняли: что-то происходит, и затихли. Секунды тянулись медленно. Наконец губы женщины шевельнулись.
— В микрофон, дорогая. Говорите в микрофон. Говорите громко и отчетливо, не бойтесь. Здесь нет никого, кто не разделяет вашу боль.
«А как же я? — спросила себя Колетт. — Не уверена, что я разделяю».
— Это был выкидыш, — сказала женщина. — Я так, я так и не увидела. Он не был, они не… так что я не…
— Не знали, что это был маленький мальчик. Но, — мягко добавила Эл, — теперь вы знаете. — Она повернула голову, чтобы видеть весь зал. — Следует признать, что мир в те дни был не слишком милосерден. Времена изменились, и за это мы все должны быть благодарны. Я уверена, те медсестры и врачи старались изо всех сил и не собирались навредить вам, но вышло так, что вам не дали возможности оплакать собственное дитя.
Женщина сгорбилась. Слезы брызнули из ее глаз. Здоровяк подался вперед, словно чтобы поймать их. Публика замерла в напряжении.
— Я хочу, чтобы вы знали вот что. — Голос Эл был спокойным, неторопливым, лишенным нежности, которая могла бы окончательно сломить женщину; она говорила четко и ясно, с чувством собственного достоинства, точно оспаривала счет из бакалейной лавки. — Ваш маленький мальчик теперь привлекательный молодой человек. Он знает, что вы никогда не держали его на руках. Он знает, что это не ваша вина. Он знает, как болит ваше сердце. Он знает, как часто вы думали о нем. — Эл заговорила тише: — Постоянно, каждый божий день вы вспоминаете его. Он говорит это из мира духов. Он понимает, что произошло. Он раскрывает вам свои объятия, он прижимает вас к своей груди.
Другая женщина, в соседнем ряду, начала всхлипывать. Сейчас надо быть осторожной, чтобы не допустить массовую истерию. Женщины, подумала Колетт, словно сама не была одной из них. Но Элисон отлично знала, когда следует остановиться. Опыт подсказывал Колетт, что сегодня Эл в хорошей форме.
— И он не забыл вашего мужа, — сказала она женщине. — Он передает привет своему папе. — Верная нотка, мужественная, несентиментальная. — Привет, папа. — Зал вздохнул, точно на малой мессе. — А самое главное — и он хочет, чтобы вы это знали, — хотя вас никогда не было рядом, чтобы присматривать за ним, и хотя материнскую любовь, разумеется, ничто не заменит, о вашем маленьком мальчике заботились, за ним ухаживали, потому что в мире духов с ним всегда были родные. Ваша бабушка? И еще одна дама, очень близкая вашей семье, которая умерла в тот год, когда вы вышли замуж. — Она помедлила. — Потерпите немножко, я пытаюсь разобрать ее имя. Я вижу цветы. Я чувствую сладкий вкус. Разве цветы — сладкие? А, поняла. Ирис. Это имя для вас что-нибудь значит?
Женщина кивнула, и еще раз, и еще, как будто никак не могла накиваться. Муж прошептал ей:
— Ирис, ты помнишь — первая жена Эдди?
Микрофон подхватил его шепот.
— Помню, помню, — пробормотала она и схватила мужа за руку. Слышно было ее взволнованное дыхание, чуть ли не биение ее сердца.
— У нее для вас посылка, — сообщила Эл. — Нет, погодите, даже две.
— Она подарила нам два подарка на свадьбу. Электрическое одеяло и простыни.
— Ну, — сказала Эл, — если Ирис доставила вам столько теплых и приятных минут, думаю, вы вполне можете доверить ей своего ребенка. — Она обратилась к зрителям: — Как по-вашему?
Редкие хлопки превратились в стройные аплодисменты. Женщина снова зарыдала. Эл подняла руку. Повинуясь гравитационной аномалии, везучие опалы взмыли вверх и упали. Настало время для эффектного финала.
— И он хочет, чтобы вы знали, этот ваш маленький мальчик, который теперь прекрасный молодой мужчина, что в мире духов он носит имя, которое вы выбрали для него, которое вы собирались ему дать… если бы, если бы он, если бы родился мальчик. Это имя, — она сделала паузу, — поправьте меня, если я ошибусь, это имя — Алистер.
— Это правда? — спросил муж-здоровяк.
Он по-прежнему говорил в микрофон, хотя и не осознавал этого. Женщина кивнула.
— Вы не ответите мне? — ласково спросила Эл.
Мужчина прочистил горло и заговорил прямо в микрофон.
— Алистер. Она говорит, это правда. Такое имя она выбрала. Да.
Не глядя, он передал микрофон соседу. Женщина вскочила, и муж повел ее из зала, словно она не могла идти сама; ко рту женщина прижимала платок. Они вышли под свежий взрыв аплодисментов.

— Стероидное бешенство, я полагаю, — сказала Эл. — Ты ее мускулы видела? — Она сидела в своей кровати в гостиничном номере и мазала лицо кремом. — Послушай, Кол, ты отлично знаешь, я уже сталкивалась со всем, что может произойти на сцене. Я могу справиться. Могу выдержать. Я не хочу, чтобы ты переживала.
— Я не переживаю. Я просто думаю, что стоит обратить на это внимание. Первый раз тебя угрожали избить.
— Первый раз за время нашего сотрудничества — может быть. Из-за этого я и перестала работать в Лондоне, — Эл откинулась на подушки, закрыв глаза, отбросила пряди со лба, и Колетт увидела рваный шрам у самой кромки волос, мертвенно-белый на кремовой коже. — Кому это нужно? Каждый вечер — драка. Клиенты хватают тебя своими лапами, когда ты пытаешься смыться, и ты опаздываешь на последний поезд домой. А я не люблю ночевать вне дома. Сама знаешь, Кол.
Ездить по ночам она тоже не любит, так что когда они выбираются за пределы кольца М25, остается только одно — взять где-нибудь номер на двоих. Система «постель и завтрак» их не устраивает, потому что Эл не дотянет до завтрака, так что они предпочитают гостиницы, в которых готовят ночью. Иногда они берут готовые бутерброды, но Эл не видит ничего веселого в том, чтобы сидеть в четыре утра в гостиничной кровати и ковыряться пальцем в треугольной пластиковой коробке, пытаясь выудить кусок размякшего хлеба. В гостиничных номерах так много печали, впитанной обивкой, так много одиночества, вины и сожаления. И призраков тоже много: усатые горничные, ковыляющие по коридорам на больных ногах, пьяные ночные портье, сгоревшие на работе, постояльцы, утонувшие в ваннах или умершие от удара в постелях. Перед тем как войти, Элисон останавливается на пороге и принюхивается к атмосфере, вдыхает ее, и глаза ее неуверенно обшаривают комнату. Не раз Колетт приходилось пулей лететь вниз, к стойке администратора, и просить другой номер. «Что-то не так?» — спрашивали ее (иногда добавляя «мадам»), и Колетт, напряженная от враждебности и страха, отвечала: «А вам какое дело?» Она всегда с блеском выполняла свою миссию: спровоцируйте ее, и она выплеснет не меньше агрессии, чем девица в безрукавке цвета хаки.
Элисон предпочитает отели новые и безликие, принадлежащие какой-нибудь солидной сети. Она ненавидит историю: если только ее не показывают по телевизору, надежно упрятав за стекло. Она не скажет «спасибо» за ночь в комнате со стропилами. «Черт бы побрал семейные гостиницы», — утомленно выдала она как-то раз, битый час сражаясь со старым трупом в простыне. Мертвые все таковы: дай им клише, и они уцепятся за него. Им нравится досаждать живым, портить их сладкий сон. Они пинали Эл и ныли, пока у той не начинали болеть уши, они трещали у нее в голове, и бывали вечера, такие, как сегодняшний, когда ее голова словно колыхалась на мягком стебле шеи.
— Кол, — простонала она, — будь хорошей девочкой, поищи в сумках, может, найдешь мой лавандовый аэрозоль. Голова раскалывается.
Колетт опустилась на колени и поискала где велено.
— Та женщина в самом конце, та пара с выкидышем — урони булавку, и то слышно было бы.
— «Найдешь булавку — подбери и тем удачу примани». Так говорила моя мама. Но у меня никогда не получается. Находить булавки. Или деньги на улице, — призналась Эл.
Это потому, что ты такая толстая, что собственных ног не видишь, подумала Колетт. Вслух она спросила:
— Как ты проделала ту штуку с именем? Когда ты распиналась насчет материнской любви, меня чуть не стошнило, но, надо признать, в конце ты всех сделала.
— Алистер? Ну конечно, если бы его звали Джон, ты бы меня не похвалила. Сказала бы, что это одна из моих удачных догадок. — Она вздохнула. — Послушай, Колетт, что мне тебе ответить? Парень стоял там. Он знал, как его зовут. Как и большинство людей.
— Мать, она, наверное, повторяла его имя в уме.
— О да, я могла выудить его у нее из головы. Я знаю, это твоя теория. Чтение мыслей. О боже, Колетт. — Эл скользнула под покрывала. Закрыла глаза. Голова ее вновь упала на подушки. — Думай что хочешь, если тебе так проще. Но ты должна признать, что иногда я говорю людям вещи, которые им еще предстоит узнать.
Она ненавидела эту фразочку Эл: «Думай что хочешь, если тебе так проще». Как будто она ребенок и ей рано знать правду. Эл лишь казалась глупой — это было частью ее игры. На самом деле она слушала «Радио-4» в машине. У нее был хороший словарный запас, хотя на публике она его не применяла. Она была довольно серьезным и сложным человеком, а также глубоким — глубоким и скрытным: так считала Колетт.
Эл редко говорила о смерти. Когда они только начали работать вместе, Колетт думала, что словечко-другое должно соскользнуть, хотя бы потому, что Эл изо всех сил старается избежать этого. Иногда так и получалось; но в основном Эл говорила о переходе, она говорила о духах, она говорила о переходе в мир духов, то скучное царство, ни холодное ни жаркое, ни холмистое ни плоское, где мертвые, каждый в расцвете сил, заплутав в вечном полудне, проводят годы, в течение которых ни хрена не происходит. Мир духов, как Эл описывает его клиентам, это сад, или, точнее, некое общественное место на открытом воздухе: никакого мусора, совсем как в старомодных парках, и где-то вдалеке, за маревом, просматривается эстрада. Здесь мертвые рядами сидят на скамейках, семьи чинно гуляют по гравийным дорожкам между клумбами, где ни единого сорняка, лишь напоенные солнцем цветы покачивают головками, источающими аромат одеколона, а по лепесткам их ползают пушистые, смышленые, безобидные пчелы. Мертвые определенно попахивают пятидесятыми или, может быть, началом шестидесятых, они опрятны, и респектабельны, и не воняют фабриками — словно родились после изобретения нейлоновых рубашек и внутренней канализации, но до сатиры, и уж точно до секса. Вечные кубики льда (необычных форм) звенят в их бокалах, поскольку век заморозки уже наступил. Они устраивают пикники, где едят серебряными вилками — исключительно для удовольствия, ибо никогда не чувствуют голода и никогда не толстеют. Ветра не дуют там, лишь ласковый бриз, температура держится в районе умеренных 71° F — это английские мертвые, и шкала Цельсия у них пока не в ходу. На пикниках все делится по-братски. Дети никогда не ссорятся и не разбивают коленки: что бы ни происходило с ними на земле, теперь физические травмы исключены. Ни солнце не печет их днем, ни луна — ночью; никаких покраснений или веснушек, никаких изъянов, которые летом делают англичан столь неэлегантными. Всегда воскресенье, но магазины открыты, хотя никому ничего не нужно. Звучит тихая мелодия, на Баха не слишком похоже, возможно, Воан-Уильямс, и на ранних «Битлз» тоже смахивает; птички подпевают музыке в изумрудных ветвях вечнозеленых деревьев. У мертвых нет чувства времени, нет четкого чувства места, они за гранью географии и истории, говорит она своим клиентам, пока кто-нибудь вроде нее не настроится на их волну. Среди них нет ни стариков, ни больных, ни слишком юных. У всех свои зубы — или дорогие протезы, если свои были некрасивы. Их поврежденные хромосомы пересчитаны и перетасованы в правильном порядке; даже у ранних выкидышей нормальные легкие и целая шапка волос. Разрушенные печени заменены на здоровые, так что их владельцы еще не выпили свой последний стаканчик. Больные легкие вдыхают дым личных сигарет Боженьки с низким содержанием смол. Перси с раковыми опухолями спасены из мусорных контейнеров хирургов и цветут, словно розы, на грудных клетках призрачных дам.
Эл открыла глаза.
— Кол, ты здесь? Мне снилось, что я есть хочу.
— Позвонить, чтоб сэндвич принесли?
Она задумалась.
— Раздобудь мне ветчины на сером хлебе. Из непросеянной муки. Капельку горчицы — французской, а не английской. Дижонской — скажи, что она в буфете слева, на третьей полке. Спроси, сырная тарелка у них есть? Я бы не отказалась от ломтика бри и гроздочки винограда. И еще пирожное. Не шоколадное. Кофейное, может быть. Грецкие орехи. У него сверху грецкие орехи. Два по краям и один в центре.
По ночам Эл вылезала из постели, ее гигантский силуэт заслонял свет, сочившийся через окно из двора отеля; сия внезапная темнота и пробуждала Колетт, она поворачивалась и видела очертания Эл в шифоне и кружевах на фоне мерцания ночника. «Что случилось, что тебе нужно?» — бормотала Колетт, потому что никогда не знаешь, что происходит, может, и ничего особенного, но все же… Иногда Эл хотела шоколадку из сумки, иногда она переживала боль рождения или шок автокатастрофы. Они могли проводить без сна минуты или часы. Колетт выскальзывала из постели, наливала воду в пластмассовый чайник и втыкала шнур в розетку. Иногда вода так и не закипала, и Эл отвлекалась от своих страданий и спрашивала: «Ты воткнула его в розетку, Кол?», и та шипела, да, да, и трясла проклятую штуку так сильно, что вода выплескивалась из носика; и довольно часто это помогало: ну, значит, гнев, говорила Эл, ничуть не хуже электричества. Затем, пока Эл, шатаясь, ковыляла в ванную, чтобы блевануть в раковину, Колетт искала пыльные чайные пакетики и коробочки с молоком, и наконец обе садились рядом, обхватив ладонями гостиничные чашки, и Эл бормотала:
— Колетт, не знаю, как ты все это делаешь. Ты так терпелива. Эти бессонные ночи…
— О, ну знаешь, — шутила она. — Если бы у меня были дети…
— Я благодарна тебе. Возможно, я этого не показываю. Но это правда, дорогая. Не знаю, где бы я сейчас была, если бы мы не встретились.
В такие минуты Колетт сопереживала ей, она не была совсем уж бесчувственной, хотя жизнь сделала для этого многое. Черты лица Эл смягчались и расплывались, как и ее голос. Вокруг глаз у нее были черные круги, как у панды, от вечернего макияжа, как бы усердно она его ни снимала ватными дисками; и когда она извинялась за неудобства, связанные со своей профессией, в ней появлялось что-то по-детски непосредственное. Для особенно плохих ночей Колетт брала с собой бренди, чтобы снять приступы тошноты и боли. Садясь на корточки, чтобы запустить руку в свою командировочную сумку, она думала: Эл, не оставляй меня, не умирай, не оставляй меня без работы и крыши над головой. Ты — тупая корова, но я не хочу сражаться с этим миром один на один.
И после того как ночь более или менее была испорчена, они бок о бок, на соседних кроватях, боролись с бессонницей примерно до половины восьмого. Что бы ни происходило ночью, сколько бы раз Колетт ни вскакивала и ни ложилась снова, простыни на ее кровати оставались туго натянутыми, словно ее тело было совершенно плоским. Постель Эл чаще всего выглядела так, как будто в ней произошло землетрясение. На полу, рядом с тапочками, стояли тарелки с блеклыми половинками помидоров и раскрошенными чипсами, на блюдце лежали холодные мокрые пакетики чая, странные серовато-белые ошметки, точно духи кипяченой воды, плавали на дне чайника. Колетт включала утренние новости, чтобы заглушить шум машин за окном, вздохи шин, гул далекого самолета, направляющегося в Лутон — или в Станстед, если он летел на восток. Эл со стонами поднимала тело с развалин кровати и начинала сложный процесс приведения себя в порядок; потом спускалась вниз, чтобы позавтракать. Колетт выставляла тарелки в коридор и начинала прибираться и укладывать сумки. Эл таскала с собой банный халат, и теперь он, мокрый и благоухающий после ванны, распирал чемодан; гостиничные халаты на нее не налезали, ей бы пришлось связать парочку вместе, как для сиамских близнецов. Она всегда брала в поездки две или три пары ножниц и набор для шитья, как будто боялась, что начнет расползаться по швам. Колетт паковала все это добро, затем убирала в чемодан везучие опалы, пересчитывала браслеты, аккуратно рассовывала кисти для макияжа в положенные петельки и гнезда, находила шиньон, вытаскивала из шкафа свои жалкие немнущиеся тряпки, складывала их пополам и бросала в свою сумку. Колетт не могла завтракать: дело в том, что, когда она была замужем за Гэвином, завтрак был излюбленным временем для ссор. Она искала, нет ли еще чая, и часто запасы в номере были столь скудны, что на ее долю оставался лишь «Эрл грей». Потягивая чай, она открывала жалюзи, за которыми лил дождь Домашних графств или пресно светило солнце. Эл стучала в дверь, чтобы ее впустили — в таких местах всегда только один ключ, — и входила, толстая, обожравшаяся яиц-пашот. Она бросала критический взгляд на сумки и принималась, устыдившись, наводить на своей кровати видимость порядка, поднимая одеяла с пола и тихо чихая в процессе. Колетт лезла в свою сумку и бросала Эл антигистамины. «Воды», — просила Эл, сидя, словно до смерти устала, посреди жалких результатов своего труда. Потом говорила: «Стащи у них шапочки для душа», потому что, как утверждала она, «в наши дни эти штуковины не достать, сама знаешь, а их вполне можно использовать по два раза». Так что Колетт возвращалась в ванную, чтобы прикарманить шапочки для душа — шампуни и обмылки они оставляли, тут они вовсе не были скаредны или мелочны. И в голове у нее крутилось: уже 8.30, а Морриса нет, стащи шапочки для душа, посмотри за дверью ванной, 8.31, а его нет, выйди из ванной с жизнерадостной улыбкой на лице, кинь ворованные шапочки в сумку, выключи телевизор, спроси, ну что, пошли, что ли, 8.32 и Эл встает, 8.32, она бредет к зеркалу, 8.33, она перекладывает влажные чайные пакетики с блюдца в грязные чашки, Эл, говорит Колетт, что ты делаешь, давай поехали, ну пожалуйста… а потом она видит, как плечи Эл напрягаются. Не действия ее и не слова — грохот и проклятия, слышимые одной лишь Эл, вот что сообщает ей о приходе Морриса.
Это одна из немногих радостей в жизни Колетт — то, что он не всегда остается на ночь, когда они вне дома. Соблазны незнакомых городков слишком сильны для него, и это ее работа — находить для Морриса незнакомые городки. Он с легкостью уходит миль на пять от гостиницы. Его плотные кривые ножки неутомимы. Но придорожные мотели он не любит, бухтит, что там нечего делать, и обычно усаживается в углу номера, раздосадованный. Эл заорет на него, чтоб подобрал ноги, замолчит, и вид у нее будет разъяренный — Колетт останется лишь догадываться, чем он там занимается. Он жалуется также, если до вечерних развлечений ему приходится добираться на автобусе или попутке. Он говорит, что хочет быть уверенным, что, если понадобится, сможет вернуться через двадцать минут после закрытия баров. «Что он имеет в виду, если понадобится? — спросила как-то Колетт. — Что случится, если ты расстанешься с Моррисом? Ты умрешь?» О нет, ответила Эл, просто он обожает командовать. Я не умру, и он тоже. Хотя он уже умер, разумеется. И похоже, в те ночи, когда он развлекался в компании других подонков и забывал вернуться домой, ничего страшного с ним не случалось. Весь следующий день они обречены были терпеть его пивные шуточки и подцепленные фразочки.
Только начав работать с Эл, она не понимала насчет Морриса. Как она могла? Это выходило за пределы ее опыта. Она надеялась, что он просто свалит одной прекрасной ночью и больше не вернется; что с ним произойдет несчастный случай, его стукнут по голове, у него отшибет память и он не сможет найти обратную дорогу. Даже сейчас она часто думала, что, если сможет выгнать Эл из номера до роковой половины девятого, они перехитрят его, умчатся домой, оставив его позади, а он будет ругаться и богохульствовать, бродить среди машин на парковках, наклоняться и вглядываться в автомобильные номера. Но почему-то, как бы она ни старалась, они ни разу не опередили его. В последний момент, перетягивая свою тушу ремнем безопасности, Эл замирала. Моррис, говорила она, и защелкивала ремень.
Если бы Моррис был жив, как-то сказала ей Колетт, и вы были бы женаты, ты бы легко избавилась от него — развелась бы, и все. А если бы он и после развода доставал тебя, ты могла бы обратиться к адвокату и подать в суд. Ты могла бы добиться, чтобы ему запретили приближаться к тебе ближе чем на пять миль, например. Эл вздохнула и сказала, что в мире духов все куда сложнее. Ты не можешь так просто вышвырнуть своего проводника. Ты можешь попытаться уговорить его уйти. Ты можешь надеяться, что его отзовут или что он забудет вернуться домой. Но ты не можешь оставить его, это он должен оставить тебя. Ты можешь попробовать выгнать его. У тебя даже может получиться — на какое-то время. Но он вернется к тебе. Может быть, через годы. Он вернется в тот миг, когда ты будешь меньше всего его ждать.
Итак, подытожила Колетт, ты связана с ним крепче, чем если бы была замужем. Она смогла отделаться от Гэвина без адвоката и особых затрат — обошлось немногим дороже, чем усыпить животное. «Но сам он никогда не ушел бы, — сказала она. — Его и так все устраивало. Уйти пришлось мне».

В то лето, когда они познакомились, Колетт предложила: а не написать ли нам книгу? Я могу записывать наши разговоры, сказала она.
— Ты объяснишь мне свое паранормальное видение мира, а я набросаю его на бумаге. Или могу взять у тебя интервью на магнитофон.
— А мы справимся?
— Почему нет? Ты привыкла управляться с магнитофоном. Ты же каждый день им пользуешься. Начитываешь кассеты для клиентов. В чем проблема?
— Они жалуются, вот в чем. На кассетах слишком много дерьма.
— Ты ведь не о своих предсказаниях? — спросила шокированная Колетт. — Они, конечно, не на них жалуются?
— Нет, на все остальное — на разные помехи. Духи вмешиваются в разговор. Да еще этот свист и лязг из мира иного. Клиенты думают, мы тихо-мирно говорили с глазу на глаз, но когда они слушают запись, там какие-то парни пердят да харкают, иногда еще музыка, или женщина завизжит, или просто что-то шумное происходит.
— Например?
— Ярмарки. Парады. Расстрелы. Канонады.
— Никогда с этим не сталкивалась, — сказала Колетт. Она расстроилась, осознав, что ее блестящая идея потерпела крах. — Я прослушала кучу кассет с консультаций медиумов, но никогда не слышала больше двух голосов одновременно.
— Ничего удивительного, — вздохнула Эл. — Мои друзья, похоже, с этим не сталкиваются. Ни Кара, ни Джемма, никто из девочек. Думаю, мне просто достается больше активных сущностей. Так вот, насчет кассет: ты сможешь разобрать слова?
— Честное слово, смогу. Если как следует возьмусь за дело. — Колетт выпятила подбородок. — Твоя приятельница Мэнди написала книгу. Она приторговывала ей, когда я заезжала к ней Хоув. До того как познакомилась с тобой.
— Ты купила у нее книгу?
— Она мне ее подписала. «Наташа», вот как. «Наташа, медиум звезд». — Колетт фыркнула. — Если она смогла, то и мы сможем.
Эл ничего не сказала. Колетт ясно дала понять, что у нее нет времени на Мэнди, а ведь Мэнди — для публики Наташа — была одной из самых близких ее сестер по духу. Она такая умная, думала Эл, и язык у нее хорошо подвешен, и она знает, что мне приходится терпеть с этими призраками. Но Колетт уже начала вытеснять друзей из ее жизни.
— Ну так как? — спросила Колетт. — Мы можем опубликовать ее за свой счет. Продавать на эзотерических ярмарках. Что думаешь? Серьезно, мы должны попробовать. В наши дни кто угодно может написать книгу.

Три

Колетт присоединилась к Элисон в те дни, когда комета Хейла-Боппа, подобно волану Господа нашего, воссияла над торговыми городами и спальными пригородами, над игровыми площадками Итона, над пассажами Оксфорда, над Уокингом и Мэйденхедом с их безумным движением, над забитыми въездами, съездами и развязками М4, над супермаркетами и загородными складами ковров, детскими садами и тюрьмами, гравийными карьерами, и станциями очистки сточных вод, и перепаханными зелеными полями Домашних графств. Родом из Аксбриджа, Колетт выросла в семье, механизма которой не понимала, и закончила среднюю школу, где ее прозвали Чудовищем. Если оглянуться назад, эта кличка казалась насмешкой над отсутствием у нее каких бы то ни было чудовищных качеств; в действительности она не выглядела никак — ни хорошо ни плохо, ни да ни нет, ни за ни против. На школьных фотографиях ее неопределенные черты не были ни мужскими ни женскими, а блеклые, коротко подстриженные волосы напоминали капюшон монаха.
Тело ее было плоским и бесполым; ей исполнилось четырнадцать, но в районе груди так ничего и не выросло. Лет в шестнадцать она начала стрелять бесцветными глазками, намекая: «Я — натуральная блондинка, знаете ли». На уроках английского ее хвалили за аккуратный почерк, а в математике она делала, как утверждали, постоянные успехи. На основах религии она пялилась в окно, словно ожидала увидеть индийских божеств, рассевшихся на корточках под зеленой сеткой забора. На истории ей предлагалось сопереживать страданиям тружеников хлопкопрядильных фабрик, рабов на плантациях и шотландских пехотинцев в битве при Флоддене — все они оставляли ее равнодушной. О географии она не имела вообще никакого представления, зато французский выучила быстро и смело говорила на нем с прекрасным аксбриджским акцентом.
Получив аттестат о среднем образовании, она продолжила учебу, поскольку не знала, что делать и куда идти, оказавшись за порогом школы. Но после расставания с девственностью и отъезда старшей сестры, оставившей ей свои комнату и зеркало, она почувствовала себя более определенной, более видимой, явственно присутствующей в мире. Она закончила школу с двумя посредственными оценками за экзамены повышенного уровня сложности и об университете не думала. Мыслила она быстро, поверхностно и буквально, была крайне напориста и самоуверенна.
Она поступила в колледж секретарей — тогда еще не перевелись секретари — и обучилась стенографии, машинописи и элементарной бухгалтерии. Когда наступила эра компьютеров, она с легкостью адаптировалась, успешно освоив WordStar, WordPerfect  и Microsoft Word.  На своей второй работе, в области маркетинга, она применяла навыки составления и обработки электронных таблиц (Microsoft Excel  и Lotus 1–2-3),  а также создания презентаций в PowerPoint.  После этого Колетт устроилась в крупную благотворительную организацию на должность администратора в отделе сбора средств. Она безупречно справлялась с подготовкой стандартных писем — неважно, используя dBase  или Access,  поскольку овладела обоими. Но хотя она умела работать со всеми необходимыми программами, ее манера разговаривать по телефону была холодной и слегка насмешливой и скорее подошла бы, как отметила в годовом отчете начальница Колетт, человеку, торгующему таймшерами. Это задело Колетт — она-то собиралась привнести в мир капельку добра. Она уволилась, получив превосходные рекомендации, и поступила на работу в фирму, занимающуюся организацией конференций и торжеств. Ей приходилось много путешествовать — как правило, в хвосте самолета, по четырнадцать часов кряду вкалывать в городах, которые она никогда не успевала посмотреть. Иногда она ломала голову: была ли я в Женеве? Это в Барселоне у меня взорвался дорожный утюг или в Данди?
В одной из командировок она и познакомилась с Гэвином, специалистом по внедрению программного обеспечения. У него не работала карточка-ключ, и он болтался у стойки портье в отеле в Ля Дефанс, развлекая персонал своими жалкими познаниями во франглийском. Галстук он засунул в карман; вешалка с костюмом, переброшенная через левую руку, перекосила пиджак и оттянула рубашку. Она заметила черные волосы, торчащие из расстегнутого ворота рубашки, и капельки пота на лбу. Образцовый самец. Колетт подошла и вмешалась в разговор, уладив проблему. Тогда он казался благодарным. Только позже она поняла, что не могла придумать ничего хуже: представиться в момент его унижения. Он бы скорее предпочел провести ночь в коридоре, чем быть спасенным какой-то бабой, у которой над левой сиськой приколота ее собственная фотография. Но Гэвин все же пригласил ее выпить чего-нибудь в баре, вот только примет душ.
— Что ж, Колетт, — он прочитал ее имя на бедже. — Что ж, Колетт, а ты недурна.
Когда дело касалось его особы, чувство юмора изменяло Гэвину, то же относилось и к Колетт. Так что у них было кое-что общее. Оказалось, что у него родственники в Аксбридже и, как и она, он не рвался за пределы гостиничного бара, в город. Она не спала с ним до последней ночи конференции, потому что не хотела показаться дешевкой; но в изумлении вернулась в свой номер, уставилась на отражение в зеркале и повторила: Колетт, а ты недурна. У нее была матовая желтоватая кожа. Ее сероватые волосы нахально болтались на уровне подбородка, что несколько компенсировало отсутствие улыбки. Здоровые зубы. Прямые руки-ноги. Узкие бедра. Шелковые брюки прямого покроя скрывали крепкие ноги велосипедистки. Линию груди создавал бюстгальтер на косточках со съемными вкладками — хотя кому пришло бы в голову их снимать? Не отрывая глаз от собственного отражения, она подхватила груди руками. Гэвин получит ее целиком — все, что она может ему дать.
Они присмотрели квартиру в Уиттоне и решили, что она будет неплохим вложением средств. Аренда с правом выкупа, конечно, иначе Колетт сама как-нибудь составила бы нотариальный акт о передаче имущества. А так ей пришлось обзвонить юристов и сбить цену, затребовав предложения в письменном виде и выбрав самое выгодное. Как только они въехали, Гэвин предложил оплачивать счета пополам. Он сказал, что с детьми пока спешить не собирается. Она вставила спираль, поскольку таблеткам не доверяла: ей казалось, что побороть естество способно лишь механическое устройство. Позже он говорил: ты холодная, ты бессердечная, я хотел детей, но ты пошла, и воткнула в себя этот кусок ядовитого пластика, и ничего мне не сказала. Строго говоря, это не было правдой; она взяла у бывшей коллеги, занимающейся торговлей медицинским оборудованием, отраслевой журнал, вырезала статью на эту тему и сунула ее в задний карман мужниного портфеля, где, как она думала, Гэвин ее непременно обнаружит.
Они поженились. Люди женятся. Правление Тэтчер и Мейджора подходило к концу, и народ устраивал свадьбы, чтобы пустить пыль в глаза. Друзей у них не было, так что они пригласили всех, кого знали. Планирование свадьбы заняло шесть месяцев. Проснувшись в знаменательный день, Колетт ощутила настоятельную потребность сбежать по лестнице вниз и с воплем пронестись по улицам Уиттона. Вместо этого она выгладила и напялила на себя платье. Она была одна дома; Гэвин еще не вернулся с мальчишника, и она гадала, что делать, если он так и не объявится — выходить замуж за саму себя? Свадьба обещала быть изнурительной: веселись, коли уплачено. Чтобы отдохнуть после торжества, она забронировала десять дней на Сейшелах: вид на море, балкон, частный трансфер на такси и фрукты в номер по прибытии.
Гэвин, серого цвета и с мешками под глазами, явился в положенное время. После регистрации они отправились в гостиницу в Беркшире, с форелью в стремительном ручье, мушками в витринах вдоль стен бара и стеклянными дверьми, выходящими на террасу. Ее фотографировали у каменной балюстрады, и маленькие племянницы Гэвина держали ее юбки. У них был шатер и оркестр. Гравадлакс с укропным соусом, сервированный на черных тарелках, и курица, напоминавшая, по словам Гэвина, обед на борту самолета. Из Аксбриджа прибыли родственники с обеих сторон и не сказали друг другу ни слова. Гэвин непрерывно рыгал. Племянницу стошнило, к счастью не на платье Колетт, которое было взято напрокат. Ее диадема, однако, была выполнена по специальному заказу, чтобы плотно охватывать узкий череп невесты. Позже она не знала, что с ней делать. Места в уиттонской квартире было мало, и ящики ломились от колготок, которые она покупала дюжинами, саше и душистых шариков, необходимых для придания благоухания трусикам. Когда она копалась в своем нижнем белье, фальшивые жемчужины диадемы перекатывались под ее пальцами, а позолоченная сетка и завитушки напоминали, что жизнь еще только начинается. Попытка продать диадему через местную газету казалась торгашеством. К тому же, сказал Гэвин, вряд ли на свете есть еще один человек с такой же головой, как у тебя.
Свадебный банкет завершился клубникой и меренгами, сложенными горкой и поданными на матовых тарелках, усыпанных зелеными крошками, которые на поверку оказались не нарезанными листьями мяты, а мелко нарубленным луком. Аксбриджцы слопали десерт с неколебимым аппетитом; в конце концов, они же одолели сырую рыбу. Но Колетт — как только попробовала зелень кончиком языка и укрепилась в своих подозрениях — прямо в диадеме вылетела из зала, прижала к стенке дежурного администратора и сообщила, что намеревается подать на отель в суд мелких тяжб. Опасаясь скандала, от нее откупились, как она и предполагала. Они с Гэвином отметили здесь свою годовщину — ужин с шампанским за счет заведения. Стоял мрачный туманный июньский вечер, для прогулки к стремительному ручью было слишком сыро. Гэвин заявил, что вспотел, и вышел на террасу, пока Колетт доедала ужин. В любом случае, к тому времени их брак уже распался.

Не какая-то особая сексуальная несовместимость погубила ее брак: Гэвин любил заниматься этим по воскресным утрам, и она не возражала. Не было между ними и, как она узнала позже, какой-то особой астрологической несовместимости. Просто в ее отношениях с Гэвином наступил, как говорится, момент, когда она «больше не видела в них будущего».
Тогда она купила здоровенную книгу в мягкой обложке под названием «Что таит ваш почерк». И с разочарованием обнаружила, что почерк не может пролить ни малейшего света на будущее. Он лишь рассказывает о характере, а также настоящем и прошлом, но о своем настоящем и прошлом она и так все знала. Что до ее характера, то у нее, похоже, его вовсе не было. Именно потому она и отправилась по книжным магазинам.
В магазине проходила рекламная кампания «Верните книгу, если она вас не увлечет». Неделю спустя она объясняла парню за стойкой, почему, собственно, книга ее не увлекла; полагаю, сказала она, после стольких лет работы за компьютером у меня вообще не осталось почерка. Она мельком осмотрела его сверху вниз, с головы до того места, где начиналась стойка; она осознала, что уже приступила к поискам нового мужчины.
— Могу я поговорить с заведующим? — спросила она.
Почесывая затылок, парень дружелюбно ответил:
— Он перед вами.
— Серьезно? — переспросила она.
Такого она еще не видела: заведующий, а одет как с помойки. Он вернул ей деньги, и Колетт, изучив полки, выудила книгу о картах Таро.
— Вам понадобится колода, — сказал парень, когда Колетт подошла к кассе. — Иначе не разобраться. У нас есть несколько вариантов, показать? Вот Египетское Таро. Вот Шекспировское Таро. Вы любите Шекспира?
Вроде да, подумала Колетт. Она была последним на тот день покупателем. Парень закрыл магазин, и они пошли в паб. У него была своя комната. В постели он упорно давил ей на клитор, точно на кнопку кассового аппарата, и твердил: «Хелен, тебе нравится?» Она назвала ему чужое имя и бесилась из-за того, что он не может угадать, как ее зовут на самом деле. Она думала, что Гэвин неумеха — но этот! В итоге, притомившись и чувствуя, что еще немного — и у нее все сведет, Колетт сымитировала оргазм. Любитель Шекспира сказал: «Хелен, мне тоже было очень хорошо».
С Таро все и началось. До того она была как все, читала гороскопы в утренней газете. Она бы не назвала себя суеверной и нисколько не интересовалась оккультизмом. Следующая купленная ею — в другом магазине — книга называлась «Энциклопедия мистических искусств». Она обнаружила, что «оккультный» — синоним «тайного». Ей начало казаться, что все самое интересное спрятано. И отнюдь не в очевидных местах — в штанах, например, искать бесполезно.
Ту первую колоду Таро она забыла в комнате у парня. Она гадала, не достает ли он ее время от времени и не смотрит ли на картинки, не думает ли он о ней хоть изредка, о таинственной незнакомке, ускользающей даме червей. Она хотела купить другую колоду, но то, что она прочитала в руководстве, озадачило ее, а потом и наскучило. Семьдесят восемь карт! Не лучше ли нанять компетентного человека, чтобы он прочел их для тебя. Она надумала было ходить к женщине из Айлворта, но оказалось, что та специализируется на хрустальном шаре. Он покоился между ними на отрезе черного бархата; Колетт ожидала, что шар будет прозрачен, недаром говорят «прозрачный, как хрусталь», но смотреть в него оказалось все равно что вглядываться в облачную гряду или плывущий туман.
— Прозрачные шары сделаны из стекла, дорогая, — объяснила предсказательница. — В них вы ничего не увидите. — Она возложила руки с выступающими венами на черный бархат. — Изъяны — вот что главное, — сказала она. — Изъяны — вот за что вы платите. Некоторые предпочитают работать с черными зеркалами. Тоже, конечно, вариант.
Колетт выгнула брови.
— Оникс, — сказала женщина. — Самые лучшие — бесценны. Чем дольше вы смотрите — хотя надо знать, как смотреть, — тем больше образов движется в их глубинах.
Колетт спросила прямо и узнала, что хрустальный шар обошелся гадалке в пять сотен фунтов. «И то по знакомству». Предсказательница немедленно выросла в глазах Колетт. Ей до сих пор было жалко двадцати фунтов, отданных за визит. Она жадно впитывала каждое слово, сказанное женщиной, но, когда снова ступила на испещренную прожилками мха мостовую Айлворта, не смогла вспомнить ни одного.
Она несколько раз обращалась к хироманту и составила свой гороскоп. А потом и гороскоп Гэвина. Она не была уверена в правильности его натальной карты, поскольку точно не знала время рождения мужа.
— Для чего тебе? — спросил он, когда она заикнулась об этом. Она ответила, что просто интересно, и он уставился на нее с крайним подозрением.
— Похоже, ты сам не знаешь, — сказала она. — Могу позвонить твоей маме.
— Очень сомневаюсь, — отрезал он, — что моя мать удержала в памяти этот клочок бесполезной информации, по мне, так ее мозг и без того перегружен: она же должна помнить, где лежит ее пластиковый шарик для стирки и что новенького произошло в «Обитателях Ист-Энда», черт бы их побрал.
Астролога нехватка сведений не смутила.
— Округлим вверх, — сказал он, — или вниз. Полдень — самое подходящее время. Мы обычно используем его для животных.
— Для животных? — переспросила она. — Для них что, тоже составляют гороскопы?
— Конечно. Это, знаете ли, весьма полезная штука для заботливых хозяев, у которых проблемы с питомцами. Представьте, например, что вы постоянно падаете с лошади. Значит, надо выяснить, идеальная вы пара или нет. Это может быть вопрос жизни и смерти.
— А люди знают, когда родилась их лошадь?
— Вообще говоря, нет. Вот почему мы следуем стратегии округления. А что до вашего супруга — допустим, полдень, хорошо, но еще нам нужна широта и долгота. Ну так где, как мы думаем, наш муженек впервые увидел свет божий?
Колетт фыркнула.
— Он не скажет.
— Вероятно, влияние Скорпиона. Власть посредством лжи. Или, может быть, Рыбы. Тайны на пустом месте. Шучу! Расслабьтесь и вспомните… может, его мамочка когда намекала. Где именно наш паренек был брошен в мир до срока, искривленным?
— Он вырос в Аксбридже. Но рожать-то она его могла и в другом районе.
— То есть где-то в окрестностях А40?
— Может, просто Лондон?
— Поместим его на меридиан. Неизменно разумный выбор.
После этого случая ей стало трудно рассматривать Гэвина как полноценного человека. Его стандартизировали по нулевой долготе и двенадцати часам дня, совсем как какую-нибудь норовистую кобылу или несчастную псину без родословной. Она позвонила его маме как-то вечером, приговорив полбутылки вина и чувствуя себя порочной.
— Рене, это вы? — спросила она.
— Откуда вы узнали мое имя? — поинтересовалась Рене.
— Это я, — сказала она, и Рене ответила:
— У меня уже стоят новые окна и новые двери. И теплица есть, а чердак начну перестраивать на будущей неделе. Я никогда не жертвую на благотворительность, простите, отпуск я уже запланировала и новую кухню купила, когда вы в последний раз звонили.
— Это насчет Гэвина, — объяснила она. — Это я, Колетт. Мне надо знать, когда он родился.
— Вычеркните меня из вашего списка, — заявила свекровь. — Если так уж необходимо звонить мне, то можно хотя бы не делать это во время моей любимой передачи? Это одно из немногого, что еще доставляет мне удовольствие. — Она замолчала, как будто вознамерилась повесить трубку. Потом заговорила снова: — И ничего другого мне не нужно. Я уже сменила обивку на мебели. И джакузи у меня теперь есть. И ящик марочного вина. И лестничный подъемник, чтобы сохранять независимость. До вас дошло? Запомнили? А теперь убирайтесь ко всем чертям.
Щелк.
Колетт сидела с трубкой в руке. Она четырнадцать месяцев была ее невесткой, но его мать с презрением отвергла ее. Она повесила трубку и отправилась на кухню. Стоя у двойной раковины, Колетт пыталась совладать с собой.
— Гэвин, — крикнула она, — что будешь: горох или зеленую фасоль?
Нет ответа. Она прокралась в гостиную. Гэвин, задрав босые ноги на подлокотник дивана, читал «Какое авто?».
— Горох или зеленая фасоль? — спросила она.
Нет ответа.
— Гэвин!!! — заорала она.
— С чем?
— С отбивными.
— Чего это?
— Баранина. Куски баранины.
— Хорошо, — сказал он. — Все равно. И то и другое.
— Вместе нельзя. — Ее голос задрожал. — И то и другое вместе нельзя.
— Кто сказал?
— Твоя мать, — ответила она. Ей показалось, она может сказать что угодно, все равно он никогда не слушает.
— Когда?
— Только что по телефону.
— Ты говорила с моей матерью по телефону?
— Только что.
— Вот так чудеса. — Он покачал головой и перелистнул страницу.
— Почему? Почему чудеса?
— Потому что она умерла.
— Что? Рене? — Колетт села на подлокотник. Позже, рассказывая эту историю, она говорила: ну, в этот миг у меня земля из-под ног ушла. Но как передать тот внезапный ужас, слабость, охватившую все ее тело, ярость, негодование, слепую злобу, овладевшую ей. — Какого черта ты болтаешь? Как это умерла?
— Сегодня утром. Мне позвонила сестра. Кэрол.
— Это шутка? Я должна знать. Это шутка? Потому что если это шутка, Гэвин, я тебе ноги повырываю.
Гэвин выгнул брови, словно спрашивая, а что тут смешного?
— Я не имею в виду, что это смешно, — тут же сказала она. Зачем ждать, пока он откроет рот? — Я спросила, ты пошутил?
— Храни боже любого, кто надумает шутить по этому поводу.
Колетт прижала ладонь к груди, за которой что-то упорно трепетало. Она встала. Прошла в кухню. Уставилась в потолок. Глубоко вздохнула. Вернулась.
— Гэвин?
— Мм?
— Она правда умерла?
— Мм.
Ей захотелось ударить его.
— Как?
— Сердце.
— О боже! Ты совсем бесчувственный? Сидишь тут и выбираешь, горох или фасоль…
— Ты сама спросила, — резонно возразил он.
— Ты вообще собирался мне говорить? Если бы я не сказала, что беседовала с твоей матерью по телефону…
Гэвин зевнул.
— А куда спешить? Сказал бы в свое время.
— В смысле, ты собирался упомянуть об этом? Так, между делом? И когда же?
— После еды.
Она уставилась на него, открыв рот. С некоторым достоинством он произнес:
— Мне не до этого, когда я голоден.
Колетт сжала кулаки и поднесла их к груди. Ей не хватало воздуха, а трепет внутри замедлился до размеренного стука. В то же время она ощущала неловкость, словно все, что она могла сделать, было недостаточным, словно она заимствовала чьи-то чужие жесты, возможно, из похожего эпизода телесериала, когда обрушиваются вести о внезапной гибели. Но какие жесты уместны, когда говоришь по телефону с призраком? Она не знала.
— Пожалуйста, Гэвин, — попросила она. — Оторвись от журнала. Просто… посмотри на меня, хорошо? А теперь расскажи мне, что случилось.
— Ничего. — Он бросил журнал на пол. — Ничего не произошло.
— Но где она была? Дома?
— Нет. Делала покупки. В супермаркете. Да, точно.
— И?
Гэвин почесал лоб. Похоже, он честно старался.
— Ну, думаю, она толкала тележку.
— Она была одна?
— Не знаю. Да.
— А потом?
— Она упала.
— Она ведь не умерла прямо там? Посреди магазина?
— Не, ее отвезли в больницу. Так что насчет свидетельства о смерти можно не беспокоиться.
— Какое облегчение, — угрюмо согласилась она.
Кэрол собиралась как можно скорее продать бунгало. Она обратилась в агентство «Сиджвик и К°», единственное в тех краях и оттого заломившее за услуги два процента от сделки, зато пообещавшее неограниченное количество цветной рекламы и место в своих роликах на общегосударственных каналах.
— Мы неплохо наваримся, — сказал он. — Домишко-то кое-чего стоит.
Вот почему, объяснил Гэвин, он читал новый номер «Какое авто?». Завещание Рене приблизит его к несбыточной мечте, имя которой — «Порше-911».
— Ты не расстроен? — спросила Колетт.
Он пожал плечами.
— Мы все умрем рано или поздно. Тебе-то что? Вроде раньше тебе не было до нее дела.
— И она, Рене, жила в бунгало?
— Ну разумеется. — Гэвин поднял журнал и свернул в трубочку, как будто Колетт была осой и он собирался прихлопнуть ее. — Мы ездили к ней обедать в прошлое воскресенье.
— Нет, не ездили. Мы ни разу там не были.
— Лишь потому, что ты постоянно отменяла все в последний момент.
Это правда. Она надеялась, что сможет держать Рене на расстоянии: свадебный прием показал, что свекровь является обладательницей привычки непристойно шутить и искусственных челюстей, все время выскальзывающих изо рта. И зубы не единственное, что в ней было фальшивого.
— Она сказала, — сообщила Колетт мужу, — что установила лестничный подъемник. А этого не может быть, если она жила в бунгало.
— Когда? Когда она тебе это сказала?
— Только что, по телефону.
— Алло? Алло? Есть кто-нибудь дома? — разозлился Гэвин. — Ты что, совсем тупая? Я же сказал тебе, она умерла.
Встревоженный мятежным выражением лица Колетт, он вскочил с дивана и шлепнул ее «Каким авто?». Она схватила «Желтые страницы» и пригрозила, что глаза ему выцарапает. После того как он смылся в постель, лелея автомобильные надежды, она вернулась на кухню и поджарила отбивные. Горох и фасоль выкинула в измельчитель мусора: Колетт терпеть не могла овощи. Она ела барашка руками, обгрызая кости. Высунув язык, слизала остатки мяса. Она не могла понять, что хуже: то, что Рене ответила на телефонный звонок после смерти, или то, что она ответила на телефонный звонок, чтобы наврать ей и велеть убираться ко всем чертям. Кости она тоже выбросила в измельчитель, злорадно слушая, как ревет дробилка. Она сполоснула пальцы и вытерла их бумажным полотенцем.
В спальне она осмотрела Гэвина, развалившегося поперек кровати. Он был голый и храпел; свернутый журнал лежал под подушкой. Вот-вот, подумала она, как много для него значит смерть его единственной матери. Она стояла и хмурилась, глядя на него, и вдруг почувствовала под ногой что-то твердое и холодное — опрокинутый стакан, тающий лед сочился на ковер. Она подобрала его. Запах спирта ударил в ноздри, Колетт передернуло. Она прошла на кухню и шмякнула стакан на сушилку. В темной крохотной прихожей она вытащила из портфеля ноутбук Гэвина, приволокла его в гостиную и включила в розетку. Она скопировала файлы, которые, как она думала, могли ее заинтересовать, и стерла данные, которых ему будет очень не хватать завтра. Бумаг у Гэвина было меньше, чем у домашнего животного. Он постоянно обманывал Колетт: но разве это так уж удивительно? Какое воспитание могла дать ему женщина с вставными зубами, которая врет даже после смерти?
Она оставила машину гудеть и вернулась в спальню. Открыла шкаф и прошлась по карманам Гэвина. Слово «обыскивать» пришло ей на ум: «она обыскала его карманы». Он раз или два пошевелился во сне, приподнялся, всхрапнул, снова рухнул на матрас. Я могла бы убить его, подумала она, пока он лежит вот так, или хотя бы искалечить. Она нашла пачку чеков, оплаченных кредиткой, в ящике с его нижним бельем, поворошила их указательным пальцем. Увидела вырезки из газет — рекламу секса по телефону: пикантные лесбияночки!
Она собрала сумку. Странно, что он не проснулся. Ящики щелкали, открываясь и закрываясь. Она бросила взгляд через плечо. Гэвин пошевелился, тихо заржал и снова отключился. Она потянулась, выдернула из розетки свой фен, намотала шнур на руку и задумалась. Ей принадлежит половина квартиры; если он возьмет кредит на машину, ей придется и дальше расплачиваться за свадьбу. Она помедлила еще один, последний миг. Под ногой мокрое пятно, оставленное льдом. Машинально она достала салфетку из открытой коробки и протерла ковер. Ее пальцы сжались, салфетка превратилась в мокрую кашицу. Она вышла из комнаты, отряхивая руки.
На ноутбуке включилась заставка. Колетт вставила дискету и затерла программы Гэвина. Она слышала о женщинах, которые, перед тем как уйти, кромсали одежду мужей ножницами. Но тряпки Гэвина в их нынешнем состоянии и сами по себе были достаточным наказанием. Она слышала о женщинах, которые кастрировали мужей, но тюрьма не входила в ее планы. Нет уж, посмотрим лучше, как он обойдется без своих битов и байтов, подумала она. Одним нажатием клавиши она обрушила операционную систему.
Она отправилась на южное побережье, чтобы повидаться со знаменитым психометристом Наташей. Тогда она, конечно, не знала, что им придется встретиться еще не раз. На тот момент Наташа была всего лишь очередной надеждой, за которую Колетт цеплялась, надеждой найти себя, очередным пунктом в ее и без того трещавшем по швам месячном бюджете.
Наташа жила в двух кварталах от моря. Колетт с трудом нашла, где поставить машину, притом не то чтобы у подъезда. Довольно долго изучала номера домов. Обнаружив нужную дверь, она нажала на кнопку и сообщила в домофон: «Я на одиннадцать тридцать».
Не говоря ни слова, экстрасенс впустила ее; Колетт показалось, что она услышала кашель, маскирующий смешок. Ее щеки вспыхнули. Она бегом одолела три пролета и, как только Наташа отворила дверь, выпалила:
— Я не опоздала.
— Конечно, дорогая. Вы на одиннадцать тридцать.
— Вам стоило бы сообщать клиентам, где лучше припарковаться.
Экстрасенс натянуто улыбнулась. Она была энергичной маленькой крашеной блондинкой с большим ртом, вульгарной, как девица с разворота журнала.
— Что, по-вашему, мне надо использовать свои сверхъестественные способности, чтобы никто не занимал парковку?
— Я имела в виду, что стоило прислать карту.
Наташа повернулась и повела ее за собой: крепкая высокая попка, обтянутая джинсами из тех, что унаследовали функции корсета. Она слишком стара, подумала Колетт, для джинсы. И почему никто ей об этом не говорит?
— Садитесь сюда, — строго указала Наташа, качнув накладным ногтем.
— Мне солнце в глаза светит, — возразила Колетт.
— Экая жалость.
Икона с печальными глазами в дешевой позолоченной раме клонилась к ней со стены; с моря тянуло сыростью. Колетт села и щелчком расстегнула сумку:
— Чек сейчас выписать?
Она заполнила чек. Колетт ждала, что ей предложат чашку травяного чая. Шиш. Она почти поверила Наташе, в этой мерзкой тетке чувствовалась деловая хватка, которой она прежде не встречала ни в одном экстрасенсе.
— Есть что-нибудь? — спросила Наташа.
Колетт пошарила в сумке и выудила обручальное кольцо своей матери.
Наташа покрутила его на указательном пальце.
— Очень улыбчивая леди.
— О да, улыбчивая, — согласилась Колетт. — Вы правы.
Она протянула Наташе пару запонок, принадлежавших отцу.
— Получше ничего раздобыть не удалось?
— У меня больше ничего от него не осталось.
— Жаль, — сказала Наташа. — Вы не слишком дружили, верно? Мне почему-то кажется, мужчины не проникаются к вам симпатией. — Она откинулась в кресле, взгляд ее блуждал где-то далеко. Колетт вежливо молчала. — Что ж, я немного могу по ним прочитать. — Она потрясла запонками в кулаке. — Они определенно принадлежали вашему отцу, верно? Но с запонками и отцами всегда так, вы дарите им запонки на Рождество, а они говорят: «Ух ты, спасибо, огромное спасибо, как раз то, о чем я всю жизнь мечтал!»
Колетт кивнула.
— Но что поделаешь? Что еще подарить мужчине?
— Бутылку скотча?
— Да, но хочется что-нибудь, что останется на память.
— И будет валяться в ящике стола? А владелец вообще забудет о подарке?
Ей хотелось спросить: почему вы думаете, что мужчины не проникаются ко мне? Вместо этого она снова открыла сумку.
— Мое обручальное кольцо, — сказала она. — Полагаю, вы не ожидали, что я была замужем?
Наташа протянула открытую ладонь. Колетт положила в нее кольцо.
— О боже, — сказала Наташа, — О боже, боже.
— Не волнуйтесь, я уже ушла от него.
— Бывают ситуации, когда лучше сделать ноги, — согласилась Наташа. — Итак, милая, что вам еще рассказать?
— Возможно, я сама — медиум, — вырвалось у Колетт. — Даже точно. Я позвонила по телефону, и мне ответил мертвец.
— Необычно. — Наташа покосилась в сторону, как будто что-то подсчитывая. — И какая служба предоставляет такие услуги?
— Я не звонила ни в какую службу. Я звонила своей свекрови. Оказалось, она умерла.
— Так зачем вы стали ей звонить?
— Да нет, послушайте, вы должны понять, как все произошло. Я не знала, что она умерла, когда позвонила. Я узнала только потом.
— Так она была мертва, когда вы позвонили? Но вы этого не поняли?
— Да.
— То есть она говорила с вами из загробного мира.
— Да.
— И что она вам сказала?
— Сказала, что у нее есть лестничный подъемник. Но она соврала.
— Что ж, может быть… он есть у нее в мире духов?
Колетт задумалась. Рене сказала, что у нее есть все необходимое.
— Мне вообще-то нет дела до того, что именно она сказала, главное — она взяла трубку. Она мне ответила. Поначалу меня беспокоили ее слова насчет подъемника — то, что она даже не сказала мне правды, — но потом, когда я подумала как следует, то поняла: самое удивительное то, что она хоть что-то сказала — ну, вы понимаете. — Слова застряли у Колетт в горле. Она не привыкла выражать свои мысли вслух. Отучилась за время жизни с Гэвином. — Ничего подобного со мной прежде не случалось, но я думаю, это доказывает, что у меня есть дар. Мне немного наскучила моя работа, и я не против перемен. Я подумывала заняться вашим бизнесом. Если за это хорошо платят.
Наташа засмеялась.
— Что ж, если вы уверены, что выдержите конкуренцию. Вам надо практиковаться.
— Что, правда? Разве недостаточно просто уметь делать это?
— Послушайте, — сказала Наташа. — Не хочу показаться враждебной, но вам не кажется, что вы несколько наивны? В смысле, с вашей карьерой сейчас все в порядке, я это вижу. Так зачем все портить? Вам придется развивать свои паранормальные способности, в вашем возрасте вы не можете рассчитывать начать работать без подготовки.
— Что, простите? — переспросила Колетт. — В моем возрасте?
— Я начала в двенадцать лет, — сообщила Наташа. — Вы же не станете утверждать, что вам двенадцать? — Одной рукой она лениво тасовала колоду. — Хотите, посмотрю, что вас ждет? — Она начала расклад, ее ногти царапали рубашку карт. — Значит, так: если вы собираетесь работать с высшими силами, у вас все получится. Ничто не остановит вас. Но сперва надо разобраться со своим «здесь и сейчас», вот мой совет. — Она оторвала взгляд от карт. — Буква «м» приходит на ум.
Колетт поразмыслила.
— Я не знаю никого на эту букву. — А что, если «м» — это «мужчина»?
— Кто-то войдет в вашу жизнь. Скоро. Парень старше вас. Должна сказать, поначалу вы ему не слишком понравитесь.
— А потом?
— Хорошо то, что хорошо кончается, — сказала Наташа, — По-моему, так.

Она ушла разочарованная; подойдя к машине, Колетт обнаружила штраф на лобовом стекле. После этого она прошла курс лечения кристаллами и побывала на нескольких сеансах рэйки. Она договорилась встретиться с Гэвином в новом баре «Мятная плаза». Он приехал первым и, когда она вошла в бар, уже сидел на светло-зеленом, кожаном на вид диванчике, листая «Автоторговца долины Темзы». Перед ним стояла бутылка мексиканского пива.
— Деньги Рене еще не пришли? — спросила она. И заняла стул напротив. — Когда придут, можешь выкупить мою долю квартиры.
— Зря думаешь, что я откажусь от шанса купить приличную тачку, — заявил Гэвин. — Если не «порше», то вот эту «лянчу». — Он бросил журнал на стол. — Вот эту. — Он любезно перевернул картинку на сто восемьдесят градусов. — Сиденья «Рекаро». Тут полная спецификация. Очень шустрая машинка.
— Тогда выстави ее на продажу. Квартиру. Если не можешь выкупить мою долю.
— Ты это говорила. Ты это уже говорила. Я сказал: да. Я согласен. Так что хватит об этом, хорошо?
Повисла пауза. Колетт осмотрелась.
— А тут довольно мило. Тихо.
— Как-то по-женски.
— Возможно, поэтому мне тут и нравится. Я ведь женщина.
Их колени соприкасались под столом. Она попыталась отодвинуться, но стул был привинчен к полу.
— Я хочу, чтобы ты оплачивала пятьдесят процентов счетов, пока квартира не продана, — заявил Гэвин.
— Я оплачу половину ежемесячных расходов на техобслуживание. — Колетт пихнула журнал по столу обратно к нему. — За коммунальные услуги я платить не буду.
— Какие еще коммунальные услуги?
— Газ и электричество. Почему я должна платить за то, чтобы ты не мерз?
— Знаешь что, ты подсунула мне охрененный счет за телефон. Его-то хоть можешь оплатить?
— Это и твой телефон тоже.
— Да, но я не вишу на нем по ночам, болтая, мать твою, с телкой, с которой просидел в одной конторе весь день и снова увижусь завтра утром. И это не я звоню по дорогущим платным номерам всяким, как их там, гадалкам, по фунту, блин, за минуту.
— Вообще-то секс по телефону тоже дорого стоит.
— О, ну конечно, ты прекрасно об этом осведомлена. — Гэвин сгреб свой журнал, словно хотел спрятаться за ним. — Ты ненормальная.
Колетт вздохнула. Она не могла собраться с духом и спросить: «Пардон, что ты имеешь в виду, говоря, что я ненормальная?» Все насмешки, двусмысленности и экивоки в разговоре с Гэвином как об стенку горох; по сути, даже самые прямолинейные формы общения — не считая удара в глаз — требовали от него непосильной концентрации. Насколько она понимала, в спальне между ними не было никаких разногласий — дурацкое дело нехитрое, хотя Колетт была довольно невежественна и ограниченна, как ей казалось, а уж Гэвин точно был невежествен и ограничен. Но вероятно, после того как брак распался, все мужчины так делают, решают, что проблема была в сексе, потому что об этом можно поговорить за рюмкой, можно превратить в байку и поржать; так они могут объяснить себе то, что иначе осталось бы неразрешимой загадкой человеческих отношений. Были и другие тайны, которые угрожающе маячили перед Колетт и едва ли вообще маячили перед Гэвином: для чего мы здесь, что будет дальше? Бессмысленно втолковывать ему, что без гадалок она вообще боялась действовать, что ей хотелось знать: случившееся предначертано ей судьбой, что она терпеть не могла непредсказуемости жизни. Бессмысленно говорить ему и то, что ей кажется, она сама обладает паранормальными способностями. Инцидент с посмертным звонком если и проник в его сознание, незамедлительно растворился в водке, которой он нажрался в ту ночь, когда она ушла, — к счастью для Колетт, поскольку, обнаружив на следующий день, что его компьютер превратился в груду железа, Гэвин винил только себя.
— Ты ничего не хочешь спросить? — поинтересовалась она. — Например, где я живу?
— И где же ты живешь, Колетт? — саркастически произнес он.
— У подруги.
— Боже, у тебя есть подруга?
— Но со следующей недели буду в складчину снимать дом в Твикенеме. Мне придется платить за аренду, так что квартиру надо продать.
— Стало быть, дело за покупателем.
— Нет, дело за продавцом.
— Что?
— Выстави ее на продажу.
— Я уже выставил. На прошлой неделе.
— Ох ты боже мой. — Она с грохотом поставила стакан. — Что ж ты молчал-то?
— Да ты мне слова вставить не даешь. Кроме того, я думал, духи уже намекнули. Я думал, они сказали тебе, что незнакомый мужчина рыщет по твоей спальне с рулеткой в руках.
Колетт с силой откинулась на спинку стула, но та, причудливо искривленная, отбросила ее обратно, приложив грудью о край стола.
— И сколько они предложили? — Он назвал цену. — Слишком мало. Должно быть, тебя держат за идиота. И правильно делают. Брось это, Гэвин, брось. Я сама возьмусь за них завтра. Я сама им позвоню.
— Они сказали, это реальная цена, если мы хотим продать ее побыстрее.
— Скорее, у них дружки в очередь выстроились, чтобы купить ее.
— Это твои проблемы. — Гэвин почесал подмышку. — У тебя паранойя.
— Ты не знаешь, о чем говоришь. Используешь слова, понятия не имея, что они значат. Ты разбираешься только в дебильном жаргоне автомобильных журналов. Сиденья «Рекаро». Пикантные лесбияночки. Других слов ты не знаешь.
Гэвин скривил рот и пожал плечами.
— Ладно. Ты чего-нибудь хочешь?
— Да, хочу получить свою жизнь обратно.
— Из квартиры.
— Я составлю список.
— Сейчас тебе что-нибудь нужно?
— Кухонные ножи.
— Зачем?
— Хорошие ножи. Японские. Тебе они ни к чему. Готовить ты не будешь.
— Может, мне захочется что-нибудь разрезать.
— Зубами разгрызешь.
Он глотнул пива. Она допила шпритцер.
— Разговор окончен? — спросила она и взяла свою сумку и пиджак. — Я хочу все в письменном виде, насчет квартиры. Скажи агентам, что мне нужны копии всех документов. Я хочу, чтобы со мной советовались на каждом шаге. — Она встала. — Я буду звонить каждые два дня и узнавать, как продвигается дело.
— Буду ждать с нетерпением.
— Не тебе. Агенту. У тебя есть их визитка?
— Нет. Дома оставил. Пойдем, заберешь.
В груди Колетт вспыхнула тревога. Он собирается ограбить ее или изнасиловать?
— Пришли ее мне по почте, — сказала она.
— У меня нет твоего адреса.
— Пришли на работу.
Когда она была уже в дверях, до нее дошло, что это могло быть его единственной, неловкой попыткой примирения. Она бросила взгляд назад. Опустив голову, он снова листал журнал. В любом случае, у него нет шансов. Она скорее вырежет себе аппендикс маникюрными ножницами, чем вернется к Гэвину.

Стычка, однако, ранила Колетт. Гэвин — первый человек, думала она, с которым я была по-настоящему честна и откровенна; дома честность не слишком поощрялась, и у нее не было по-настоящему близкой подруги, с тех пор как ей исполнилось пятнадцать. Она открыла ему свое сердце, уж какое было. И зачем? Возможно, когда она доверялась ему, он даже не слушал. В ночь смерти Рене она увидела его истинное «я»: незрелый и безразличный, он даже не стыдился этого, даже не спрашивал, почему она так напугана, даже не понимал, что смерть его матери сама по себе не могла так на нее подействовать, — но разве не должно было это событие подействовать на него? Он, вообще, удосужился сходить в крематорий или повесил все на Кэрол? Когда она вспоминала ту ночь, бывшую (как она теперь знала) последней ночью ее брака, странное, разъятое, расхлябанное ощущение возникало у нее в голове, словно ее мысли и чувства были застегнуты на молнию, а теперь эта молния сломалась. Она не сказала Гэвину, что, после того как ушла от него, еще дважды набирала номер Рене, хотела посмотреть, что получится. Разумеется, ничего не вышло. Телефон звонил в пустом доме — или бунгало, не суть.
Это пробило брешь в ее вере в собственные паранормальные способности. Он знала, конечно, — ее память, в отличие от памяти Гэвина, была острой, — что женщина, с которой она говорила по телефону, так толком и не представилась. Она не сказала, что она не Рене, но и не согласилась с обратным. Вполне возможно, что Колетт ошиблась номером и поговорила с какой-нибудь разгневанной незнакомкой. Спроси ее, она сказала бы, что это была свекровь, но, по правде говоря, она не так уж хорошо знала ее голос, и той женщине не хватало характерной для Рене шепелявости, вызванной плохо подогнанными протезами. Важно ли это? Может быть. Больше ничего необычного не происходило. Колетт переехала в Твикенем и обнаружила, что ей неприятно жить с женщинами, которые моложе ее. Она никогда не считала себя романтиком, боже упаси, но их разговоры о мужчинах граничили с порнографией, а то, как они рыгали и клали ноги на мебель, словно возвращало ее в дни жизни с Гэвином. Ей не приходилось спать с ними, вот и вся разница. Каждое утро кухня была усыпана коробочками от мороженого, пивными банками, пластиковыми лотками из-под низкокалорийных готовых обедов, на донышках которых застыли остатки серовато-желтого желе.
Так куда она движется? Для чего существует? Никаких мужчин на «м» в ее жизни не появилось. Она плыла по течению, поражаясь тому, как быстро временное состояние стало постоянным и беспросветным. Вскоре ее потребность в предсказаниях возросла, как никогда. Но любимая ясновидица, та, которой она доверяла больше всех, жила в Брондсбери, не ближний путь, и к тому же держала кошек, а у Колетт развилась на них аллергия. Она купила расписание поездов и каждые выходные начала выбираться из лондонских окраин в спальные городки и зеленые агломерации Беркшира и Суррея. И однажды, весенним субботним днем, увидела выступление Элисон в Виндзоре, в зале Виктории гостиницы «Олень и подвязка».
Это была двухдневная «Спиритическая феерия». Колетт не забронировала билет, но благодаря своей общей серости и мягким манерам умела ловко пролезать без очереди. Она скромно уселась в третьем ряду, волосы цвета хаки зачесаны за уши, гибкое тело сжимается под легкой курткой. Элисон немедленно указала на нее. Везучие опалы вспыхнули пламенем.
— Я вижу сломанное обручальное кольцо. Та леди в бежевом. Это ваше, дорогая?
Молча, Колетт подняла руку, продемонстрировав, что тесный золотой ободок цел. Она начала снова носить его, сама не зная почему — может, просто назло Наташе из Хоува, чтобы показать, что она понравилась мужчине, по крайней мере однажды.
Лицо Элисон сморщилось от нетерпения, быстро уступившего место улыбке.
— Да, я знаю, что вы до сих пор носите его кольцо. Может быть, он думает о вас. Может быть, вы думаете о нем?
— Лишь с ненавистью, — сказала Колетт, а Эл ответила:
— Неважно. Но вы сейчас одна, дорогая. — Эл простерла руки к залу. — Я вижу образы и ничего не могу с этим поделать. Брак я вижу как кольцо. Разлуку, развод — как сломанное кольцо. Трещина на кольце — трещина на сердце этой юной девушки.
По залу пронесся сочувственный ропот. Колетт спокойно кивнула, соглашаясь. Наташа сказала практически то же самое, когда держала ее обручальное кольцо своими ловкими накладными ногтями, точно пинцетом. Но Наташа была злобной маленькой шлюшкой, а женщина на сцене злобы не источала. Наташа намекнула, что Колетт слишком стара, чтобы приобрести новый опыт, а Элисон говорила так, словно у Колетт вся жизнь впереди. Она говорила так, словно ее чувства и мысли еще не поздно исправить; Колетт представила, как заскакивает в мастерскую и меняет сломанную молнию на новую, молнию, которая соединяет мысли с чувствами, скрепляет всю ее изнутри.
Так Колетт познакомилась с образной стороной жизни. Она осознала, что прежде не понимала и половины того, что ей говорили гадалки. Она могла с тем же успехом стоять посреди улицы в Брондсбери и рвать десятифунтовые банкноты. Когда они говорят тебе нечто, это нечто надо рассмотреть со всех сторон, его надо услышать, осмыслить, прочувствовать все психологические аспекты. Не противиться, но позволить достичь твоего сознания. Не надо задавать вопросы и пререкаться, не надо выколачивать из гадалки ее мнение; надо слушать внутренним слухом, и тогда сможешь принять все дословно, если сравнишь предсказание со своим внутренним ощущением. Элисон предлагала надежду, а надежда — это именно то, чего Колетт не хватало; надежду на спасение от кухонных ссор совместного жилища, от чужих лифчиков под подушкой, которые находишь, плюхнувшись после работы на диван с «Ивнинг стандард», — и от стонов трахающихся соседей на рассвете.
— Послушайте, — сказала Элисон. — Я вам вот что хочу сказать, не лейте слезы. На самом деле вы едва начали с этим мужчиной. Он не знал, что такое брак. Он не знал, как создать полноценные отношения. Он любил всякие электронные штучки, навороченные аудиосистемы, автомобили и все такое прочее, вот от чего он балдел, верно?
— О да, — пискнула Колетт. — Но разве не почти все мужчины таковы? — Она прикусила язык. — Извините. — сказала она.
— Почти все мужчины таковы? — мягко переспросила Эл. — Допустим. Однако вопрос в том, таков ли он? Правда ли, что в самые важные минуты вашей жизни он размышлял о спортивных сиденьях и аудиосистемах? Но знаете, дорогая, есть мужчина для вас. Мужчина, который войдет в вашу жизнь на долгие, долгие годы, — Она нахмурилась. — Должна добавить… о, ну знаете… «в радости и в горе» — но вы были замужем, милочка, так что прекрасно все это знаете.
Колетт глубоко вздохнула:
— Его имя начинается на «м»?
— Не подсказывайте мне, дорогая, — попросила Эл. — Он еще не с вами, но уже близко.
— Значит, я его еще не знаю?
— Пока нет.
Вот и прекрасно, подумала Колетт: она только что перебрала в уме всех знакомых мужчин.
— Я встречу его на работе?
Элисон закрыла глаза.
— Вроде того, — пообещала она.
Потом нахмурилась:
— Скорее благодаря, чем на  работе. Благодаря работе, да, скажем так. Сначала вы будете в некотором роде коллегами, а потом сойдетесь ближе. У вас будет, как же это называется, длительный союз. Возможно, вам понадобится время, чтобы сблизиться. Он должен проникнуться к вам расположением. — Она хихикнула. — У него некоторые проблемы со вкусом в одежде, но, полагаю, вы быстро это исправите, дорогая. — Элисон улыбнулась публике. — Ей нужно лишь подождать, и она сама все увидит. Захватывающе, да?
— Еще как, — кивнула Колетт.
Она продолжала внутренний монолог. Еще как, да. У меня есть надежда, есть надежда. Мне поднимут зарплату — нет, не это. Я обзаведусь собственным жильем — нет, не это. Я должна, мне следует, я обязана найти новую работу, я должна встряхнуть свою жизнь и открыть новые возможности. Но что бы я ни делала, что-то произойдет. Я устала, устала заботиться о себе. Что-то произойдет без усилий с моей стороны.
Элисон показала еще кое-что в тот вечер в «Олене и подвязке». Она поведала унылого вида женщине, что та отправится в круиз. Согбенная дама немедленно выпрямилась и исполненным благоговением голосом призналась, что с утренней почтой получила брошюру с рекламой круизов, которую она заказала, потому что серебряная свадьба не за горами и она подумала, что настала пора вывезти семейное счастье куда-нибудь подальше острова Уайт.
— Что ж, должна вам сказать, — произнесла Элисон, — что вы отправитесь в этот круиз, о да, отправитесь. — (Колетт восхитилась тем, как Элисон распорядилась деньгами женщины.) — И еще кое-что: вы прекрасно проведете время. Повеселитесь от души.
Женщина шире расправила плечи.
— Спасибо, спасибо огромное. — Она вся светилась.
Колетт видела это, несмотря на то что сидела в четырех рядах от нее. Это укрепило ее в мысли, что можно заплатить десять фунтов за вход и получить взамен море надежды. Дешево по сравнению с тем, что она платила в Брондсбери и других местах.

После представления Колетт прогулялась до вокзала Риверсайд, наслаждаясь вечерней прохладой. Солнце отбрасывало алую полосу на середину Темзы. Лебеди покачивались на молочной воде у берега. По ту сторону реки, по направлению к Датчету, рядом с пабом «Ослиный домик» несколько французских студентов, приехавших по обмену, макали своего товарища в воду. Она слышала их возбужденные крики, и на сердце у нее потеплело. Она стояла на мосту и широко махала студентам рукой, словно пыталась посадить небольшой самолет.
Я не вернусь завтра, подумала она. Вернусь, не вернусь, вернусь.
На следующее, воскресное, утро поезд встал из-за путевых работ. Она надеялась оказаться первой в очереди, но судьба рассудила иначе. Когда она ступила на перрон, солнце выглянуло из-за туч. На главной улице было полно автобусов. Она поднялась по холму к замку и «Оленю и подвязке». Огромная Круглая башня нависала над улицей, а у ее подножия чавкающим червяком извивался поток туристов с гамбургерами в зубах.
Одиннадцать утра, «Феерия» в самом разгаре. По залу, в котором медиум вчера давала представление, расставили столы и палатки. В одном углу — исцеление молитвой, в другом — Кирлиан-фотография, личные столы экстрасенсов, укутанные в синель или бахромчатый шелк, щеголяли традиционным набором из колоды Таро, хрустального шара, талисманов, ладана, маятников и колокольчиков — плюс небольшой магнитофон, чтобы клиентки могли получить записи своих консультаций. Почти все экстрасенсы — женщины. Мужчин было только двое, мрачных и заброшенных: Мерлин и Мерлен, если верить их беджам. У одного на столе красовался бронзовый волшебник, размахивающий посохом, у другого — что-то вроде сушеной головы на подставке. Очереди к его столу не было. Туда-то Колетт и направилась.
— Что это? — проартикулировала она, указывая на голову. Непросто было сделать так, чтобы тебя услышали, гул предсказаний поднимался вверх и эхом метался под самыми стропилами.
— Мой духовный проводник, — ответил мужчина. — Точнее, его модель.
— Можно потрогать?
— Если хотите, дорогая.
Она пробежала пальцами по странной штуке. Не человеческая, а обычная кожа, что-то вроде маски, натянутой на деревянный череп. В идущий по лбу шнурок были воткнуты огрызки перьев.
— А, поняла, — сказала она. — Это индеец.
— Коренной американец, — поправил мужчина. — Этой модели сто лет. Я получил ее от своего учителя, а тот — от своего. Лазурный Орел вел три поколения медиумов и целителей.
— Наверное, это непросто, если ты парень. Решить, что положить на свой стол. Чтобы тебя не приняли за голубого.
— Послушайте, вы хотите узнать свою судьбу или нет?
— Вряд ли, — ответила Колетт. Чтобы расслышать его слова, ей надо будет прижаться к предсказателю как можно теснее, а ей отнюдь не улыбалась перспектива подобной интимности с приятелем Лазурного Орла. — Какая-то она грязная. — сказала Колетт. — Эта голова. Сбивает с толку. Почему бы вам не выкинуть ее и не раздобыть новую? — Она выпрямилась. Оглянулась по сторонам. — Простите, — крикнула она поверх головы клиентки сморщенной карге в шали, — простите, но где та леди, которая выступала прошлым вечером? Элисон?
Старуха ткнула большим пальцем.
— Через три стола. Вон в том углу. Кстати, она сдерет с вас по полной. Если подождете, пока я закончу, я предложу вам психометрию, карты и чтение руки, вместе взятые, — за тридцать фунтов.
— Как непрофессионально, — ледяным тоном бросила Колетт.
А потом она заметила ее. Клиентка, сияя, встала с кресла из красного кожзаменителя, и очередь расступилась, чтобы пропустить ее. Колетт мельком увидела, как Элисон прячет лицо в ладони, чтобы тут же, улыбаясь, поднять его к следующей даме, жаждущей ее услуг.

Даже по воскресеньям случаются приливы и отливы: периоды тишины и почти что покоя, когда сон угрожает перегретым комнатам, за которыми наступает полная неразбериха — вспыхивает солнце, внезапно и пронзительно, подсвечивая мишуру на бархатной ткани, и между двумя ударами сердца волнение становится осязаемым, плачет ребенок, удушливо пахнет ладаном, завывает музыка, все больше искателей судьбы протискивается в двери и устраивает заторы у столиков. Падают со звоном египетские флаконы для духов; миссис Этчеллс, тремя столиками дальше, читает лекцию о радостях материнства; Ирина утешает рыдающую девушку, чья помолвка расстроилась; младенец, страдающий от колик, вертится на руках невидимой матери и требует внимания, словно запутался в ее кишках.
Она подняла глаза и увидела женщину, свою ровесницу, худощавую, с тонкими светлыми волосами, облепляющими череп. Черты лица практически отсутствовали, фигура напоминала сиротку посреди бури. Эл задумалась: как бы все сложилось, если бы она жила в Викторианскую эпоху, была одной из этих викторианских мошенниц? Она знала об этом все; в конце концов, миссис Этчеллс, у которой она училась, родилась немногим позже. В те дни мертвые выходили в муслиновых одеяниях, грязные и зловонные, из полостей тел медиумов. Мертвые теснились внутри тебя, ты выкашливал или срыгивал их, а то и вытаскивал из своих детородных органов. Они дули в трубы и играли на оркестрионах, они двигали мебель, стучали в стены и пели гимны. Они предлагали букеты живым, призрачные розы в надушенных руках. Иногда — громоздкие предметы, к примеру лошадь. Иногда они стояли за твоим плечом, и мерцающий столп обретал плоть под взглядом верующего. Она без труда представляла эту картинку из прошлого: себя в затемненной гостиной, роскошные плечи вздымаются белой пеной из алого бархата, а это прямое, плоское создание стоит у ее локтя в полумраке, смотрит бесцветными, как вода, глазами, изображает призрака.
— Присаживайтесь, если хотите.
— Нечестно! — закричали вокруг. — Сейчас не ее очередь!
— Потерпите, будьте добры, — пропела Элисон. — По-моему, кто-то пытается пробиться к этой даме, а я не осмеливаюсь заставлять духов ждать.
Очередь, ропща, отступила. Женщина села перед ней, бледное смиренное существо, жертвенный агнец, из которого выпустили кровь. Эл поискала глазами ключи к разгадке. Возможно, никогда не знала радостей материнства? Почти наверняка, с такими-то сиськами. Погоди-ка, я ведь видела ее прошлым вечером? У самой сцены, в третьем ряду, слева от центра, нет? Сломанное обручальное кольцо. Мужчина, любитель прибамбасов. Карьеристка, вроде того. Но карьера не особо складывается. Плывет по течению. Тревожится. Боли в животе. Напряжение в шее; прошлое жестокой рукой сжимает хребет. Слева от нее миссис Этчеллс: «Уезжаем в отпуск, а? Я вижу самолет». Ирина: «Да, да, да, сейчас вам очень грустно, но к октябрю они приедут, четверо в грузовике, и расширят ваш дом».
Элисон протянула руку Колетт. Колетт положила на нее свою, ладонью вверх. Узкая ладонь была лишена энергии, почти как у трупа.
Мне бы они понравились, подумала Эл, вся эта викторианская суета и мишура, привидения, играющие на фортепиано, мужчины с окладистыми бородами. Видела ли она себя в прошлой жизни более успешной и состоятельной? Была ли она известна или даже знаменита? Может быть. А может, ей просто хотелось, чтобы все было именно так. Она предполагала, что живет не в первый раз, но подозревала, что, какую бы жизнь ни вела, очарования в ней было мало. Иногда, когда она ни о чем особо не думала, перед ее глазами возникало мимолетное видение, смутное, черно-белое: цепочка женщин копаются в земле, гнет спину под грязным небом.
Что ж, итак… она изучила ладонь Колетт под лупой. Рука была усеяна крестами как на основных линиях, так и между ними. Она не видела ни арок, ни звезд, ни трезубцев. Несколько тревожных островков на линии сердца, маленьких пустых участков. Возможно, подумала Элисон, она спит с мужчинами, имен которых не знает.
В ее уши пробился голос бледной клиентки. Грубый и резкий.
— Вы сказали, кто-то пытается ко мне пробиться.
— Ваш отец. Он недавно перешел в мир иной.
— Нет.
— Однако кончина имела место. Я вижу шесть. Число шесть. Около шести месяцев назад?
Лицо клиентки ничего не выражало.
— Позвольте освежить вашу память, — сказала Элисон. — Я бы сказала, это случилось в районе Ночи Гая Фокса или, может быть, ближе к Рождеству. Ну, знаете, когда, мол, всего сорок дней на покупки осталось, вроде того. — Она говорила спокойно — привыкла, что люди не помнят смертей близких.
— Мой дядя умер в ноябре. Если вы об этом.
— Ваш дядя, не отец?
— Да, мой дядя. Господи, ну мне, наверное, лучше знать.
— Потерпите, — мягко произнесла Элисон. — У вас, случайно, ничего с собой нет? Что принадлежало вашему папе?
— Есть. — Она взяла с собой тот же реквизит, что и к экстрасенсу из Хоува, — Это папины.
Она передала запонки. Элисон опустила их в левую ладонь и поворошила указательным пальцем правой руки.
— Мячи для гольфа. Хотя он не играл в гольф. Никогда не знаешь, что купить мужчине в подарок, верно? — Она подбросила запонки. — Вот так раз, — сказала Эл. — Послушайте, можете ли вы примириться с тем, что эти запонки не принадлежали вашему папе? Они принадлежали дяде.
— Нет, это мой дядя умер. — Клиентка запнулась. — Он умер в ноябре. Отец мой умер, ну, не знаю, сто лет назад. — Она прижала ладонь ко рту. — Повторите еще раз, пожалуйста. — Надо признать, соображала она быстро.
— Давайте попробуем разобраться, — согласилась Эл. — Вы утверждаете, что это запонки вашего отца. А я говорю, нет, хотя они, возможно, принадлежали человеку, которого вы называли  своим отцом. Вы утверждаете, что ваш дядя скончался в ноябре, а отец умер много лет назад. А я говорю, ваш дядя давным-давно в мире ином, а вот папа ваш преставился осенью. Ну как, поспеваете за мной?
Клиентка кивнула.
— Уверены, что поспеваете? Я не хочу, чтобы вы решили, будто я порочу доброе имя вашей матери. Но такое случается в семьях. Итак, вашего дядю зовут…
— Майк.
— Майк, а вашего папу — Терри, правильно? Так вы думаете. А по-моему, наоборот, Терри — ваш дядя, а дядя Майк — ваш папа.
Тишина. Женщина елозит на стуле.
— Он, Майк, всегда болтался поблизости, когда я была маленькой. Вечно ошивался у нас дома.
— Chez vous,  — произнесла Эл. — Что ж, вполне логично.
— Это многое объясняет. Мои прямые волосы, например.
— О да, — согласилась Элисон. — Когда наконец разбираешься, кто есть кто в твоей семье, это многое объясняет. — Она вздохнула. — Какая досада, что ваша мама умерла и вы не можете спросить у нее, что случилось на самом деле. Или почему. Ну и так далее.
— Она бы мне не сказала. А вы можете?
— Мне кажется, Терри был тихоней, а дядя Майк — тем еще сорванцом. Это вашей маме и понравилось. Импульсивная, я бы так описала ее, если бы меня спросили. Вы тоже, может быть. Но только не вообще по жизни, а лишь в том, что мы называем, ну, вопросами партнерства.
— То есть?
— То есть когда вы встречаете парня по вкусу, вы тут же бросаетесь за ним. — Как гончая за зайцем, подумала она. — Вы говорите себе, нет, я должна разработать стратегию, никакой суеты, но вы плевать хотели на свои собственные советы — вы очень часто, сказала бы я, остаетесь на ночь после первого же свидания. Что ж, почему бы и нет? В смысле, жизнь так коротка.
— Я не могу, простите. — Клиентка привстала.
Элисон протянула руку.
— Это шок. То, что вы узнали об отце. Вы должны привыкнуть. Я не вывалила бы вам все вот так, если бы не думала, что вы можете это принять. И мою прямоту — полагаю, ее вы тоже можете принять.
— Я не могу, — повторила Колетт. И села на место.
— Вы горды, — мягко произнесла Эл. — Вам все по плечу.
— Чистая правда.
— Если другие могут, то вы и подавно справитесь.
— Верно.
— Вы нетерпимы к людской глупости.
— В точку.
Эту фразу она позаимствовала у старой миссис Этчеллс. Возможно, та прямо сейчас произносила ее в трех столиках от Эл: «Вы нетерпимы к людской глупости, дорогая!» Как будто клиентка могла ответить: «Ах, эти глупцы! Да я просто обожаю глупцов! Наглядеться на них не могу! Вечно шастаю по улицам и ищу дураков, чтобы пригласить их домой на ужин!»
Элисон откинулась на спинку кресла.
— Я вижу, что вы сейчас неудовлетворены, беспокойны.
— Да.
— В вашей жизни наступил период, который вам хотелось бы поскорее закончить.
— Да.
— Вы хотите и готовы двигаться дальше.
— Да.
— Ну как, согласны поработать на меня?
— Что?
— Вы умеете печатать на машинке, водить, что-либо в этом роде? Мне нужна, как говорится, Пятница в юбке.
— Это несколько неожиданно.
— Не то чтобы. Вчера, когда я увидела вас, с помоста, мне показалось, что я вас знаю.
— С помоста?
— Помостом мы называем сцену.
— Почему?
— Не знаю. Исторически сложилось, наверное.
Колетт наклонилась вперед. Зажала кулаки между коленей.
— В фойе есть бар. Заходите туда через часок, выпьем по чашечке кофе, — предложила Элисон.
Колетт бросила выразительный взгляд на длинную очередь за своей спиной.
— Ладно, через час с четвертью?
— Что вы сделаете, повесите табличку «Закрыто»?
— Нет, просто перенаправлю поток. Скажу им, сходите поговорите с миссис Этчеллс в трех столиках от меня.
— Почему? Она хороша?
— Миссис Этчеллс? Entrenous,  полная бездарность. Но она учила меня. За мной должок.
— Вы лояльны?
— Надеюсь, что да.
— Вон та? Морщинистая старая кошелка в браслете с подвесками? А теперь я вам кое-что скажу. Она не лояльна к вам. — И Колетт пояснила: — Старуха пыталась завлечь меня, перехватить, когда я искала вас: карты, хрустальный шар и психометрия вдобавок — тридцать фунтов.
Элисон стала пунцового цвета.
— Она так и сказала? За тридцать фунтов?
— Забавно, что вы не в курсе.
— Витала в облаках, — Она надтреснуто засмеялась, — Voilà.  Вы уже заработали свои деньги, Колетт.
— Вы знаете, как меня зовут?
— В вас определенно есть что-то французское. Je ne is quoi. 
— Вы говорите по-французски?
— До сегодняшнего дня не говорила.
— Вы не должны читать мои мысли.
— Я постараюсь.
— Через час с четвертью?
— Можете пока подышать свежим воздухом.

На Виндзорском мосту на скамейке сидел паренек, у его ног обретался ротвейлер. Мальчик ел рожок с мороженым, а второй протягивал псу. Прохожие улыбались, останавливались посмотреть. Пес ел аккуратно, водя языком по спирали. Наконец он догрыз вафлю, запрыгнул на скамейку и с любовью положил голову на плечо хозяина. Мальчик скормил ему остатки своего мороженого, и толпа засмеялась. Ободренный пес лизал и покусывал уши мальчика, а толпа повторяла на все лады: охх, ухх, ха, как мило.
Пес спрыгнул со скамейки. У него были спокойные глаза и огромные лапы. За понюшку табака, или ее собачий эквивалент, он готов был сожрать всех зрителей, вцепиться в каждый затылок и подбросить детишек в воздух, как блины на сковородке.

Колетт стояла и наблюдала, пока толпа не рассосалась и она не осталась одна. Она перешла мост и тенью заскользила по Итон-Хай-стрит, запруженной туристами. Я как этот пес, думала она. Я голодна. Разве это плохо? Моя мать была голодна. Теперь я это понимаю, понимаю, как она говорила загадками все эти годы. Ничего удивительного, что я никогда не знала, что есть что и кто есть кто. Ничего удивительного, что тетушки вечно переглядывались и говорили что-то вроде: интересно, в кого у Колетт такие волосы, интересно, в кого она такая умная? Мужчину, которого она называла папой, отличал тот род глупости, что делает человека жалким. Она мысленно представила его, развалившегося перед телевизором и почесывающего брюхо. Возможно, покупая ему запонки, она надеялась как-то улучшить его. Ее дядя Майк, с другой стороны, — ее истинный отец — всегда был при деньгах и заявлялся к ним каждую неделю, размахивая пятифунтовыми банкнотами и восклицая: «Эй, Энджи, купи что-нибудь славное для маленькой Колетт». Он платил, но платил недостаточно; он платил как дядя, но не как отец. Я подам в суд на сукина сына, подумала она. А потом вспомнила, что он умер.
Она зашла в «Корону и подушку» и заказала ананасовый сок, который утащила в угол. Каждые две минуты она смотрела на часы. Задолго до назначенного времени Колетт повернула обратно.

Элисон ждала в фойе «Оленя и подвязки», перед ней стоял кофейник и две чашки. Она сидела спиной к двери, и Колетт секунду помедлила, разглядывая ее: огромная, подумала она, и как только эта туша таскается по городам и весям? Пухлая гладкая рука Элисон потянулась к кофейнику и наполнила вторую чашку.
Колетт присела. Положила ногу на ногу. Уставилась на Элисон холодным взглядом.
— Вам все равно, что вы говорите, верно? Вы могли очень сильно меня расстроить.
— Я рисковала, — улыбнулась Элисон.
— Вы считаете, что легко можете определить характер человека?
— В большинстве случаев.
— Это же моя мама. Почем вам знать, что я не разрыдаюсь и не упаду в обморок?
На самом деле никакого риска не было, подумала Эл. Где-то глубоко внутри, в тайнике души люди обычно знают то, что знают. Но клиентка твердо решила выговориться.
— Потому что вы вообще-то сказали, что она крутила роман с моим дядей под носом у отца. Не слишком красиво, верно? И она позволила моему отцу считать, что я его дочь.
— Я бы не назвала это романом. Скорее, загул.
— И кто она после этого? Шлюха.
Элисон поставила чашку.
— Говорят, о мертвых либо хорошо, либо ничего. — Она засмеялась. — Хотя почему, собственно? Они же говорят о вас плохо.
— Правда? — Колетт подумала о Рене. — И что они говорят?
— Это шутка. Я пошутила. Похоже, вам не понравилось.
Она забрала у Колетт крохотный пакетик молока, который та теребила в руках, подцепила фольгу ногтем и вылила молоко в кофе Колетт.
— Черный. Я пью черный кофе.
— Простите.
— Вот еще кое-что, чего вы не знаете.
— Да уж.
— Работа, о которой вы говорили… — Колетт оборвала себя на полуслове. Она прищурилась и испытующе посмотрела на Эл, словно очень издалека.
— Не хмурьтесь, — сказала Эл. — А то останетесь такой навсегда. Просто спросите у меня то, что вам нужно спросить.
— Сами, что ли, не знаете?
— Вы просили не читать ваши мысли.
— И правда. Просила. Это по-честному. Но разве вы можете так просто это выключить? Выключить, а потом включить, когда захотите?
— Все несколько иначе. Я не знаю, как вам объяснить. Это не похоже на кран.
— Это похоже на выключатель?
— Нет, не похоже.
— Это как — допустим — как если бы кто-то шептал вам в уши?
— Да. Больше похоже на это. Но не совсем шептал. В смысле, не в уши.
— Не в уши. — Колетт помешала кофе. Эл взяла пакетик коричневого сахара, отщипнула уголок и высыпала сахар в чашку Колетт.
— Вам нужна энергия, — пояснила она. Колетт, нахмурившись, продолжала мешать кофе.
— Мне скоро пора обратно, — сказала Эл. — Там выстроилась длиннющая очередь.
— Итак, если это не выключатель…
— Насчет работы — вы можете подумать до утра.
— И не кран…
— Можете позвонить мне завтра.
— И не кто-то, кто шепчет вам в уши…
— Мой телефон найдете в брошюре. У вас есть моя брошюра?
— Ваш духовный проводник вам все говорит?
— Но не тяните слишком долго.
— Вы сказали, его зовут Моррис. Маленький заводной цирковой клоун.
— Да.
— Похоже, то еще шило в заднице.
— Бывает.
— Он живет с вами? В вашем доме? В смысле, если можно это называть «живет».
— Да запросто, — устало сказала Эл. — Можете называть это «живет» или как вам угодно. — Она с трудом встала. — Вечер обещает быть долгим.
— Где вы живете?
— Уэксхэм.
— Это далеко?
— На въезде в Бакингемшир.
— Как вы добираетесь домой, на машине?
— Сперва на поезде, затем на такси.
— Кстати, думаю, вы были правы. Насчет моей семьи.
Эл посмотрела на нее.
— Я чувствую, вы колеблетесь. Насчет моего предложения. Это так не похоже на вас. Обычно вы решаетесь очень быстро.
— Я не совсем понимаю, чего вы от меня хотите. Я привыкла иметь на руках описание служебных обязанностей.
— Мы можем его составить. Если вас волнует именно это. Напишете его сами, почему бы и нет? Вы скоро увидите, что нужно делать. — Элисон что-то искала в сумке. — Возможно, я не смогу платить вам столько, сколько ваш последний работодатель. С другой стороны, когда вы проверите мои бухгалтерские книги, то сами скажете, что я могу себе позволить. К тому же это вопрос качества жизни, верно? На мой взгляд, график будет менее напряженным, чем на вашей последней работе. У вас будет больше времени на отдых. — Потом добавила слегка сконфуженно: — Однако вам не удастся разбогатеть с моей помощью. Я не умею угадывать лотерейные номера и все такое прочее.
— Можете задержаться еще на минутку? — спросила Колетт. — Мне нужно узнать кое-что.
— Меня ждут.
— Пусть ждут.
— Хорошо, но не слишком долго. А то миссис Этчеллс их перехватит. — Эл наконец нашла в сумке холодок. Она предложила упаковку Колетт. — Помогает держать ушки на макушке, — сказала она. — Видите ли, мне нужен кто-то, кто сможет разобраться с расписанием и проследит, чтобы я не назначала два мероприятия на одно время. Кто будет общаться с администрацией заведений, где я выступаю. Бронировать отели. Вести счета. Хорошо бы еще отвечать на звонки. Когда я с клиентом, я не могу постоянно отрываться.
— Разве у вас нет автоответчика?
— Есть, но клиентам больше нравится слышать человеческий голос. В любом случае, я не слишком дружу с электрическими штуками.
— И как же вы стираете белье? В ванне?
— Нет, вообще-то… — Элисон потупила взор. Похоже, она начала раздражаться. — Видимо, мне многое придется вам объяснить, — сказала она.
Как выяснилось, истина заключалась в том, что какое бы сообщение Элисон ни оставила на своем автоответчике, оно неизбежно портилось. Другие сообщения, совсем, совсем другие, накладывались на него. Откуда они брались?
— На это не так-то просто ответить, — сказала Элисон. Она посмотрела на часы. — Я собиралась поесть, а вместо этого проговорила с вами.
— Принести вам сэндвич?
— Я никогда не ем за работой. Это непрофессионально. Ну да ладно. Мне не повредит немного поголодать, правда? Вряд ли я исхудаю. — Она похлопала себя по животу и печально улыбнулась. — Да, насчет поездок: я вечно в разъездах, раньше водила машину, но теперь нет. Мне кажется, вдвоем с подругой я бы справилась, ну, мы бы сидели за баранкой по очереди.
— Вам нужен штурман?
— Вообще-то не совсем. — Элисон объяснила, что ей нужно, — теребя пакетики сахара, разрывая их и откладывая в сторонку, — ей нужно теплое живое тело на соседнем сиденье, пока она едет от города к городу, от ярмарки к ярмарке, от одной «Спиритической феерии» к другой. А иначе является призрак, усаживается рядом и принимается изводить ее нытьем, пока она пытается справиться с незнакомым односторонним движением. — Вы бывали в Брэкнелле? — спросила Элисон. — В Брэкнеллском аду. Все эти круговые развязки.
— А что помешает призракам ехать на заднем сиденье? Или у вас двухдверный автомобиль?
Элисон смотрела на нее. Пауза затянулась. Колетт думала, что она собирается ответить.
— Послушайте, Колетт, — мягко сказала она. Перед ней лежало четыре пакетика, и она осторожно двигала их пальцем, меняла узор, тасовала снова и снова. — Послушайте, ничего страшного, что вы несколько скептически настроены. Я понимаю. Я и сама была бы скептична. Вам нужно осознать одну вещь: неважно, что вы думаете, неважно, что думаю я, — то, что происходит, происходит независимо от того, что мы думаем. И я не испытываю публику, не показываю людям фокусы, чтобы доказать свои способности, потому что мне не нужно ничего доказывать. Понимаете?
Колетт кивнула. Элисон жестом подозвала официантку и указала на кофейник.
— Это для вас, — пояснила она. — Я вижу, вам горько. И это понятно. Жизнь не была с вами ласкова. Вы работали изо всех сил и ничего не получили взамен. Вы потеряли свой дом. И кучу денег, верно?
Глаза Колетт следили, как коричневый сахар вьется по столу; будто инициалы пытаются сами себя написать.
— Похоже, вы много знаете обо мне.
— Я разложила на вас карты. После того, как вы ушли.
— Как?
— Карты Таро.
— Я знаю. Какой расклад?
— Обычный цыганский.
— Почему именно он?
— Я спешила.
— И что вы увидели?
— Я увидела себя.
Эл встала и пошла обратно в главный зал, по пути сунув официантке десятифунтовую банкноту и указав на столик, который только что покинула. Слишком много, подумала Колетт, два кофейника, десять фунтов, о чем она думает? Она ощутила вспышку негодования, как если бы это были ее собственные деньги. Она выпила весь кофе, чтобы не быть расточительной, наклоняя кофейник так низко, что гуща поползла. Затем отправилась в дамскую комнату и, моя руки, наблюдала за собой в зеркало. Может, никакого чтения мыслей и не понадобилось, подумала она. Никаких паранормальных штучек или сообщений от духовных проводников. Она просто выглядит как женщина, которая потеряла деньги: потеряла лотерейный билет в жизни, потеряла отца и потеряла дом.

Тем летом они много смеялись. Они вели себя как влюбленные, планируя друг для друга развлечения и выбирая всякие вкусности, удивляя приятными подарками. Элисон вручила Колетт сертификат на спа-день в Виндзоре; сама я не пойду, весело сказала она, не хочу, чтобы какая-нибудь анорексичка с запахом изо рта читала мне лекции о моем целлюлите, а ты сходи развейся. Колетт заскочила в «Кэлис» и купила теплую накидку из мягкого мохера цвета давленой малины; какая прелесть, поблагодарила Эл вечером, как раз то, что надо, укроет меня целиком.
Водила теперь в основном Колетт, причем обнаружила, что это не доставляет ей никаких неудобств.
— Смени машину, — сказала она Элисон, и в тот же день они вместе пошли в автосалон.
Они выбрали машину, цвет и обивка которой им понравились. Колетт представила, как показывает Гэвину два пальца, и когда торговец попытался заговорить на автомобильном жаргоне, подруги только захихикали.
— По правде говоря, в наши дни все они одинаковы, — громко сказала Колетт. — Я многого не знаю, но это знаю твердо.
Эл было все равно, она просто хотела поскорее с этим разобраться, но когда продавец попытался завлечь ее в финансовую ловушку, умело заткнула его. Она условилась о доставке, выписала чек — Колетт восхитилась ее стилем. Когда они вернулись домой, она перерыла гардероб Эл и выбросила самые невозможные люрексовые тряпки. Колетт попыталась тайком вынести и «шелка» в черном мешке для мусора, но Эл рванула наперерез, выхватила любимый наряд и перекинула через плечо.
— Неплохая попытка, — сказала она. — Но я останусь ему верна, извини.
Колетт быстро и со всей серьезностью постигала тонкости сверхъестественного бизнеса. Абсурдная щедрость Эл к официантке в кофейне демонстрировала одну из сторон ее характера, но в своем роде она была весьма деловой. Она не давала себя надуть, она знала, как с толком использовать каждую минуту, хотя в ее бухгалтерии, которая велась на бумаге, творился настоящий хаос. Колетт, столь недавно бывшая легковерной, теперь стала циничной и язвительной. Она гадала, когда же наконец Эл посвятит ее в секреты какого-нибудь жульничества. Она ждала и ждала. К середине августа она задумалась, в чем же тут обман. У Эл нет таинственной аппаратуры, подслушивающей чужие мысли. В ее представлениях не используется никакая техника. Она всего лишь стоит на сцене и отпускает несмешные шуточки. Вы скажете, что Эл — шарлатанка, потому что она должна ею быть, потому что никто не умеет делать то, что, по ее заявлениям, умеет она. Но в этом и вся соль: она ничего не заявляет, она показывает. И оправдывает все ожидания публики. Так что если здесь и есть обман, то крайне прозрачный, такой чистой воды, что его никому не разглядеть.
Эл даже не платила НДС, когда Колетт поступила на работу в качестве ее бизнес-мозга. Что до подоходного налога, то она совершенно не пользовалась льготами. Колетт лично сходила в инспекцию. Служащая, к которой она попала, призналась в полном неведении относительно ремесла медиума, и Колетт вознамерилась извлечь из этого выгоду.
— Как насчет ее костюмов, — сказала она, — ее сценических костюмов? Костюмов для встреч с клиентами? Она должна хорошо выглядеть, это профессиональная обязанность.
— Боюсь, мы не можем брать это в расчет, — сказала девушка.
— Но вы должны! Вы наверняка знаете, поскольку сами обладаете пышными формами, что приличная одежда больших размеров стоит недешево. Она не может носить тряпки из торговых центров. Ей нужно одеваться в специализированных магазинах. И даже лифчики… ну, не мне вам объяснять.
— Боюсь, это все предметы двойного назначения, — сказала девушка. — Нижнее белье, верхняя одежда, что угодно, понимаете, все это используется не только для работы.
— Что? Хотите сказать, она может выскочить в нем к почтовому ящику? Подметать пол? В одном из своих сценических костюмов?
— Если захочет. Я пытаюсь представить — вы, случайно, не захватили фотографий?
— Занесу в следующий раз.
— Это пригодится. Так мы сможем понять, с какого рода одеждой имеем дело. Понимаете, если бы это был, ну, парик адвоката, допустим, или защитная одежда, обувь со стальными носами, например…
— То есть вы утверждаете, что для них существуют специальные правила? Для медиумов?
— Ну нет, специальных правил нет для… людей такой профессии, как ваш партнер. Я просто пытаюсь провести аналогию. — Она выглядела обеспокоенной. — Полагаю, вы можете квалифицировать это как шоу-бизнес. Знаете, я рассмотрю этот вопрос. Самым внимательным образом.
Колетт хотела — хотела очень сильно, очень искренне — получить силу Эл, всего на шестьдесят секунд. Чтобы шепот, шипение, вспышка, чтобы что-то обрушилось на нее, какое-то знание, интуиция, секретные сведения, чтобы она смогла перегнуться через стол и рассказать сотруднице налоговой инспекции что-нибудь о ее личной жизни, что-нибудь неприличное или что-нибудь такое, от чего у той на загривке волосы бы дыбом встали. А пока каждая осталась при своем мнении. Колетт взяла на себя обязанность вести подробную запись расходов Эл на сценические костюмы. Разумеется, она не мешкая вбила все счета в компьютер. Но ее не покидала мысль, что записывать только цифры недостаточно.
Так и появилась гениальная идея написать книгу. Трудно ли это будет? Эл записывала кассеты для клиентов — разве не логично записать Эл, чтобы о ней узнал весь свет? Тогда Колетт останется только расшифровать, отредактировать, здесь подтянуть, там подкрутить, придумать пару заголовков… в мыслях она уже забежала вперед, обдумывая стоимость печати, макет книги, фотографа… Мельком вспомнила о парне из книжного магазина, который продал ей Таро. Если бы я тогда работала на Эл, подумала она, то смогла бы вычесть эту колоду из налогов. Те дни казались сейчас невероятно далекими: как она ушла из комнатки парня в пять утра, под дождем. Ее жизнь с Гэвином становилась прошлым; она помнила его вещи, например калькулятор и часы ныряльщика, но забывала то зло, которое он ей причинил. Она помнила свою кухню, ножи, весы, но напрочь забыла, что на ней готовила. Она помнила свою кровать и постельное белье — но не секс. Я не могу и дальше терять, подумала она, куски своей жизни, целые годы. А то кем я стану в старости? Я должна написать книгу и для себя. Мне нужно своего рода доказательство, фиксация событий.

Магнитофон работал в целом неплохо, хотя иногда казалось, что у Элисон мешок на голове. Вопросы Колетт всегда звучали четко и разборчиво, но когда они проиграли кассеты с начала, то обнаружили, как Эл и предсказывала, вторжение чужеродных звуков. Кто-то говорит, быстро и настойчиво, вроде бы по-польски. Щебетание, точно птички в лесу. Соловьи, неожиданно сказала Элисон. Однажды разгневанный женский голос прорезался через бормотание Элисон: «Что ж, теперь ты влип. Ты начал, значит, сможешь и закончить. Не надейся вернуть деньги, солнышко. Сделка есть сделка».

КОЛЕТТ: Когда вы были ребенком, вам случалось получать сильные удары по голове?
ЭЛИСОН: Пару раз… А что, тебе нет?

Четыре

Щелк. 
КОЛЕТТ: Сегодня вторник, и я только что… Сейчас половина одиннадцатого вечера, и… Эл, ты бы не могла сесть поближе к микрофону? Начнем с того, на чем остановились прошлой ночью… Итак, Элисон, мы вроде как обсудили вопрос о мелочах, да? Тем не менее вы, вероятно, хотите записать свой ответ на пленку.
ЭЛИСОН: Я уже объяснила вам, что причина того, что мы получаем такую банальную информацию из мира духов, состоит в том…
КОЛЕТТ: Послушай, необязательно говорить как метроном. Монотонно. Нельзя ли чуть более естественно?
ЭЛИСОН: Если бы умершие — теперь хорошо?
КОЛЕТТ: Продолжай.
ЭЛИСОН: …если бы умершие говорили с вами об ангелах и о, ну, знаете, духовных материях, вы бы решили, что это как-то расплывчато. У вас не было бы никакого способа их проверить. Но если они говорят с вами о кухонной мебели, вы можете сказать, правы они или нет.
КОЛЕТТ: То есть вас больше всего волнует, как убедить людей?
ЭЛИСОН: Нет.
КОЛЕТТ: А что тогда?
ЭЛИСОН: Лично я не чувствую, что должна кого-то убеждать. Они сами решают, приходить на мои выступления или нет. Их выбор. Я никого не заставляю верить в то, во что им верить не хочется.
Ой, Колетт, что это? Ты слышишь?
КОЛЕТТ: Забудь, продолжай.
ЭЛИСОН: Это рычание. Кто-то спустил собак?
КОЛЕТТ: Что?
ЭЛИСОН: Я не могу продолжать в таком шуме.
Щелк. 

Щелк. 
КОЛЕТТ: Ладно, попробуем еще раз. Сейчас одиннадцать часов, и мы выпили по чашке чая…
ЭЛИСОН: …и съели по печенью с шоколадной крошкой…
КОЛЕТТ: …и мы продолжаем. Мы говорили о вопросе доказательств в целом, и я хочу спросить, Элисон, ваши способности когда-нибудь исследовали научными методами?
ЭЛИСОН: Я всегда держалась подальше от этого. Понимаете, если вы сидите в лаборатории, обмотанный проводами, это, по сути, значит, что вас считают мошенником. С какой стати духам являться в мир живых ради людей, которые не верят в их существование? Понимаете, большинство людей после смерти на самом деле не особо заинтересованы в разговорах с нами. Слишком много требуется усилий. Даже если они хотят, им не хватает концентрации соединить два мира. Вы говорите, они оставляют обычные сообщения, но это потому, что они обычные люди. Вам не пересаживают личность после смерти. Вы не получаете с бухты-барахты степень по философии. Мертвые не заинтересованы в том, чтобы помочь мне с доказательствами.
КОЛЕТТ: На помосте вы всегда говорите, что обрели свой дар в очень юном возрасте.
ЭЛИСОН: Да.
КОЛЕТТ (шепотом):  Эл, не надо так — мне нужен полный ответ на кассете. Да, ты так говоришь или да, это правда?
ЭЛИСОН: Я обычно не лгу на помосте. Ну, разве только чтобы уберечь людей.
КОЛЕТТ: Уберечь от чего?
Пауза. 
Эл?
ЭЛИСОН: Проехали.
КОЛЕТТ: Ладно, итак, вы обрели этот дар…
ЭЛИСОН: Если его можно так назвать.
КОЛЕТТ: Вы обрели эту способность в очень юном возрасте. Не могли бы вы рассказать о своем детстве?
ЭЛИСОН: Могу. Когда вы были ребенком, у вас был сад перед домом?
КОЛЕТТ: Да.
ЭЛИСОН: И что в нем было?
КОЛЕТТ: Гортензии, кажется.
ЭЛИСОН: А в нашем — ванна.

Жизнь маленькой Элисон, девочки с окраин Олдершота, в чем-то походила на жизнь зверька в джунглях. Они с матерью поселились в старом доме рядовой застройки со множеством хлопающих дверей. Фасад выходил на оживленную дорогу, а позади был пустырь. Внизу — две комнаты и пристройка с плоской крышей, выполнявшая роль кухни. Наверху — две спальни и уборная, в которой стояла ванна, так что на самом деле нужды ставить ванну в саду не было. А напротив уборной — крутая короткая лесенка, которая вела на чердак.
Внизу, в гостиной, мужчины устраивали вечеринки. Они приходили и уходили с пакетами, в которых гремели и звякали бутылки. Иногда ма говорила: присмотри за нами сегодня, Глория, они принесли спиртное. Ма сидела в задней комнате, курила и ворчала. Иногда рассеянно открывала банки с морковью или лимской фасолью в пристройке или стояла, вперив взгляд в сковороду, на которой что-то горело. Крыша протекала, и в углу неровными потеками росла черная плесень.
В их доме творился полный бардак. Постоянно что-то отваливалось. Дверная ручка частенько оставалась в руках, а когда однажды вечером кто-то впечатал кулак в окно, его попросту залатали куском картона да так и оставили. Мужчины не желали работать молотком или отверткой. «Палец о палец не ударят, Глория!» — жаловалась ее мать.
Она лежала по ночам в своей кроватке и слушала, как хлопают двери, а иногда и разбиваются окна. Люди сновали туда-сюда. Иногда раздавался смех, иногда звуки драки, иногда повышенные голоса и ритмичный стук. Иногда она оставалась в постели до зари, иногда ее без конца будили по разным поводам. Иногда ей снилось, что она может летать, она парила над черепичными крышами и смотрела вниз на людей, занятых своими делами, скользила над пустошью, где стояли фургоны с распахнутыми задними дверцами и свет фонарей извивался в дымном мраке.
Иногда мужчин была целая толпа, а иногда они всем стадом снимались с места и исчезали на несколько дней. Иногда оставался на ночь и поднимался наверх с ма всего один или двое. На следующий день уже целая компания хихикала за стеной над чисто мужскими шуточками. В поросшем кустарником поле за домом стоял раздолбанный автоприцеп на подпорках, иногда в нем горел свет.
— Кто там живет? — спросила она у ма.
— Меньше знаешь — крепче спишь, — ответила та, но уже тогда Элисон знала, что это неправда.
За прицепом разместилась кучка покосившихся сараев из гофрированного железа и ряд гаражей, от которых у мужчин были ключи. Два белых пони одно время паслись в поле, затем пропали.
— Куда подевались пони? — спросила она у ма.
— На живодерню, не иначе, — ответила та.
Она спросила, кто такая Глория. Ты все время говоришь с ней. Не твое дело, ответила ма.
— Где она? — спросила девочка. — Я ее не вижу. Ты говоришь, да, Глория, нет, Глория, хочешь чаю, Глория? Но где же она?
— Забудь о Глории, а то окажешься на том свете, — отрезала ма. — Я тебя живо туда отправлю, если не заткнешься.
Как только выдавалась возможность, ма сбегала из дома: ходила, курила, курила, ходила. «Мне нужно глотнуть свежего воздуха, — говорила она, — пойдем, Глория», запахивалась в плащ и летела вниз по дороге в магазин; а поскольку она не хотела возиться с мытьем или одеванием Элисон, не хотела, чтобы дочь путалась у нее под ногами и выпрашивала сладости, ма отводила ее наверх и запирала на чердаке. «Там с ней не случится ничего плохого, — вслух объясняла она Глории. — Нет спичек, значит, не подожжет дом. Она слишком маленькая, чтобы выбраться через люк на крышу. Там нет острых предметов, к которым ее так и тянет, никаких ножей или булавок. Ей в самом деле ничего не угрожает».
Она положила наверху старое покрывало, чтобы Элисон было на чем сидеть, играя с кубиками и зверушками. «Настоящий маленький дворец», — заявила она. На чердаке не было отопления, еще один аргумент в пользу его безопасности, а также розеток, в которые Элисон могла бы засунуть пальчики. Вместо этого Элисон надевала лишнюю кофту. Летом на чердаке было жарко. Полуденные лучи яростно струились вниз, прямо с неба на пыльное покрывало. Они заливали светом угол, где обычно появлялась и застенчивым ирландским голосом звала Элисон маленькая леди в розовом.
Элисон было около пяти, когда маленькая леди пришла в первый раз. Так она узнала, какими полезными и милыми могут быть мертвые. Она не сомневалась, что маленькая леди мертва, во всех смыслах. Ее одежды были мягкими и на ощупь напоминали войлок, ее розовая кофта застегивалась под самым двойным подбородком. «Меня зовут миссис Макгиббет, дорогая, — сказала она. — Ничего, если я посижу тут с тобой? Мне показалось, тебе понравится, если я посижу с тобой немного».
Глаза у миссис Макгиббет были голубые, круглые и удивленные. Воркующим голоском она рассказывала о сыне, который умер раньше ее из-за несчастного случая. Они так и не смогли найти друг друга, сказала она, я так и не смогла встретиться с Бренданом. Но иногда она показывала Элисон его игрушки, маленькие машинки и тракторы, аккуратно уложенные в коробочки. Раз или два она испарилась, забыв игрушки. Ма спотыкалась о них. Она как будто вообще их не видела.
Миссис Макгиббет всегда говорила: «Я бы не хотела, моя дорогая, вставать между девочкой и ее матерью. Если это мать сейчас поднимается по ступенькам, тяжело ступает по лестнице, нет, я совершенно не собираюсь мешать». Когда дверь открывалась, она исчезала; иногда в углу, где сидела миссис Макгиббет, оставалась старая кукла. Маленькая леди, хихикая, шагала назад, в невидимое место за стеной.

Ма забыла отдать Эл в школу. «Какой кошмар, — сказала она, когда пришли выяснять, в чем дело, — хотите сказать, она уже в этом возрасте?»
Даже после этого Эл всегда была не на своем месте. У нее не было купальника, поэтому вместо плавания она отправлялась домой. Учительница пригрозила, что в следующий раз заставит ее плавать в трусиках. Придя домой, Эл пожаловалась, и один из мужчин обещал сходить в школу и разобраться. На следующий день Эл сказала учительнице, что Донни скоро придет; он говорит, что засунет бутылку в ваше чертово это самое, и — мне кажется, это довольно неприятно, мисс, — будет пихать ее внутрь, пока у вас кишки изо рта не вылезут.
После этого, когда дело доходило до плавания, ее просто отсылали домой. У нее не было спортивных тапочек для прыжков и скачков, и яиц и миски для приготовления теста тоже не было, и таблицы умножения, и стихов, и модели мечети из крышек от молочных бутылок. Иногда, когда она возвращалась из школы, один из мужчин останавливал ее в прихожей и давал пятьдесят пенсов. Тогда она бежала на чердак и прятала деньги в потайную коробку. Мать отобрала бы, если б увидела, так что надо было спешить.
Как-то раз приехали мужчины в большом фургоне. Она услышала лай и подбежала к окну. К гаражам вели трех пегих псов с плоскими мордами.
— Ух ты, как их зовут? — воскликнула она.
— Нечего их звать, — отрезала мать. — Такие псы и загрызть могут. Правда, Глория?
Она все равно дала им имена: Блайто, Гарри и Серена. Однажды Блайто подошел к дому и кинулся на заднюю дверь.
— Ой, он стучится, — сказала Эл.
Она открыла дверь, хотя знала, что нельзя это делать, и попыталась угостить его половинкой своей вафли.
Откуда-то с воплями выскочил мужчина и оттащил от нее пса. Он вышвырнул его во двор и поднял Элисон с пола. «Эмми, разберись!» — заорал он, потом намотал на руки старый свитер ма, вышел и принялся мутузить пса по морде, волоча обратно к сараям и выкручивая животному шею. Он вернулся, крича: «Я пристрелю мразь, задушу этого чертова пса!» Лицо Кита, так звали мужчину, покрылось крупными каплями пота, когда он увидел рваную рану на лбу девочки. Он сказал, Эмми, своди ее в травмпункт, девчонку надо зашить. Ма ответила, что не собирается целый день сидеть в очереди.
Кит вымыл ей голову на кухне. Тряпки или губки не было, так что он положил ладонь ей на затылок, нагнул девочку над пластмассовой раковиной и принялся плескать водой. Вода попала в глаза, и раковина расплылась. Кровь текла в раковину, но это правильно; это правильно, потому что раковина и сама красная.
— Стой здесь, дорогая, — сказал он, — не двигайся, хорошо?
И, отпустив ее затылок, наклонился и пошарил в шкафчике у своих ног. Покорная, она стояла согнувшись; кровь текла еще из носа, и она удивлялась почему. Она услышала звон — это Кит выбросил пустые бутылки из-под раковины. Эм, сказал он, у тебя что, нет никакого дезинфицирующего средства? Дай нам тряпку, бога ради, порви простыню, я не знаю, и мать сказала, а платок носовой тебе на что, или у тебя нет платка? В конце концов мать подошла к Эл с грязным кухонным полотенцем, и Кит вырвал его у нее из рук.
— Ну вот и все, вот и все, вот и все, — твердил он, промокая кровь, выдыхая слова сквозь зубы.
Голова кружилась от боли. Она спросила:
— Киф, ты мой папа?
Он выжал тряпку.
— Что ты ей сказала, Эмми?
— Ничего я ей не говорила, — ответила мать, — пора бы уже и знать, что она чертова маленькая врунья. Она говорит, что слышит голоса в стенке. Говорит, что на чердаке живут люди. Глория считает, что у нее не все дома.
Кит пошевелился, отстранился от Эл, и ей сразу стало холодно и затошнило. Она выпрямилась, с нее капала вода и разбавленная розовая кровь. Кит пересек комнату и прижал мать к стене.
— Я же говорил тебе, Эмми, сто раз говорил: слышать не хочу это имя. — И Кит сказал в сто первый, одновременно заставляя ма подпрыгивать, ухватив ее за волосы и слегка приподнимая и отпуская. — Глория убралась обратно в свою вшивую Ирландию, — сказал он (прыг-скок), — это все (прыг-скок), что ты, блин (прыг-скок), знаешь об этом, до тебя (прыг-скок) дошло (прыг-скок) наконец, я, блин (прыг-скок, прыг-скок, прыг-скок, прыгскок), понятно (прыг-скок) объяснил? Забудь (прыгскок), что вообще ее видела.
— Глория, она классная — сказала ма, — с ней всегда весело.
— Хочешь, чтобы я тебе врезал? Хочешь, чтобы я тебе врезал и вышиб тебе зубы?
Элисон было интересно посмотреть, как это будет. Ее часто колотили, но так — никогда. Она вытирала воду с глаз, воду и кровь, пока зрение не прояснилось. Но Кит, похоже, устал от всего этого. Он отпустил мать, ноги у нее подкосились, ее тело сложилось и сползло по стене, как у леди с чердака, которая умела складываться и исчезать.
— Ты похожа на миссис Макгиббет, — сказала Эл.
Мать дернулась, словно кто-то потянул за невидимые веревочки, и заверещала, сидя на полу.
— Ну, кто теперь произносит имена? — спросила она. — Отлупи ее, Кит, если не хочешь слышать имен. Она все время сыплет именами. — Затем мать выплюнула новое оскорбление, такого Эл еще не слышала: — Ты, овца безмозглая, у тебя кровь на подбородке. Откуда это? Ты, овца безмозглая.
— Киф, она это обо мне? — спросила Эл.
Кит вытер пот со лба. Попробуй-ка не вспотеть, подняв женщину дюжину раз за короткие волосы на макушке.
— Да. Нет, — ответил он. — Она о какой-то овце. Она не может говорить, милая, сама не знает, с кем говорит, у нее напрочь мозги отшибло, если они вообще когда-нибудь были.
— Кто такая Глория? — спросила она.
Кит шумно выдохнул. Ударил кулаком по ладони. На секунду Эл показалось, что он собирается ударить ее, и она отступила к раковине. Холодный край врезался ей в спину, с волос капала кровь вперемешку с водой и стекала по футболке. Позже она скажет Колетт, я никогда не была так напугана — худший миг в моей жизни, по крайней мере один из худших, я тогда думала, что Киф отправит меня на тот свет.
Но Кит отступил.
— Вот, — сказал он и сунул ей полотенце. — Держи, — сказал он. — Промокай кровь.
— Можно, я не пойду в школу? — спросила она, и Кит ответил, да, лучше останься дома.
Он дал ей фунтовую бумажку и велел громко орать, если снова увидит пса на свободе.
— И ты придешь и спасешь меня?
— Не я, так кто-нибудь другой.
— Но я не хочу, чтобы ты его задушил, — сказала она со слезами на глазах. — Это же Блайто.
В следующий раз она увидела Кита через несколько месяцев. Дело было ночью, и Эл должна была оставаться в постели, ведь никто ее не звал. Но когда она услышала имя Кита, то полезла под матрас за ножницами, которые хранила там на всякий случай. Она сжимала их одной рукой, а другой приподнимала подол огромной ночнушки, одолженной ей матерью в знак особого расположения. Когда она сползла по лестнице, Кит стоял в дверях, по крайней мере, там стояли какие-то ноги в брюках Кита. На голове у него было одеяло. Двое мужчин поддерживали его. Когда они сняли одеяло, она увидела, что лицо его похоже на жирный фарш и сочится кровью. («Ох, какой жирный фарш, Глория!» — сказала бы ее мать.) Она крикнула ему: «Киф, тебя надо зашить!», и один из мужчин бросился на нее, вырвал из рук ножницы и отшвырнул их. Она услышала, как ножницы ударились о стену. Возвышаясь над нею, мужчина запихал ее в заднюю комнату и хлопнул дверью. На следующий день голос за стеной сказал:
— Слышала, из Кифа вчера кашу сделали. Хи-хи. Как будто у него без того мало хлопот.
С тех пор она вроде бы не видела Кита, хотя, может, видела, но не узнала; похоже, от его лица мало что осталось. Эл вспомнила, что в тот вечер, когда ее укусила собака, как только остановилась кровь, она вышла в сад. Она шагала по бороздам, оставленным мощными задними лапами пса, пока Кит тащил его прочь от дома, а Блайто извивался, пытаясь оглянуться назад. Следы исчезли только после сильного ливня.
В то время Элисон копила на пони. Как-то раз она поднялась на чердак, чтобы пересчитать свои сбережения.
— Ах, милая, — сказала миссис Макгиббет, — та леди, твоя мать, она была здесь, дорогая, она рылась в коробке, что принадлежит тебе одной. Монетки она ссыпала в свою сумочку, а единственную жалкую бумажку засунула в лифчик. И я никак не могла помешать ей — мой ревматизм разыгрался от холода и сырости, и когда я наконец встала и вылезла из своего угла, она уже сделала свое черное дело.
Элисон села на пол.
— Миссис Макгиббет, — сказала она, — можно вас кое о чем спросить?
— Конечно. Зачем спрашивать разрешения, если ты можешь просто спросить, говорю я себе?
— Вы знаете Глорию?
— Знаю ли я Глорию? — Ярко-голубые глаза миссис Макгиббет скрылись за веками. — Нечего о ней спрашивать.
— Мне кажется, я видела ее. Мне кажется, я вижу ее в последнее время.
— Глория — дешевая шлюха, и больше никто. Зря я дала ей это имя, из-за него она возомнила о себе невесть что. Села на корабль, безрассудная упрямица, взяла и села на корабль. Отправилась в Ливерпуль, этот рассадник греха, а оттуда на грузовике с мясом — в ужасную столицу, где так много соблазнов. Умерла и превратилась в призрака в британском военном городке, в грязном доме с ванной в саду, где ее собственная мать своими глазами наблюдает все мерзкие трюки, какие только могут прийти на ум шлюхе.
С того дня Эл, когда получала от мужчин пятьдесят пенсов, сразу бежала в магазин и покупала шоколадку, которую съедала по пути домой.

Когда Элисон было восемь, или, может быть, девять, или десять, однажды днем она играла на улице, погода стояла сырая и пасмурная, конец лета. Эл была одна, разумеется: играла в лошадок, иногда ржала и переходила на галоп. Жесткая трава на заднем дворе местами протерлась, как ворс на покрывале, превращавшем чердак в маленький дворец.
Что-то привлекло ее внимание, она перестала гарцевать и присмотрелась. Она увидела, как мужчины снуют из гаража в гараж с коробками в руках.
— Привет! — крикнула она и помахала им. Она не сомневалась, что знает их.
Но минутой позже решила, что это незнакомые мужчины. Сложно сказать. Они отворачивали лица. Ей стало не по себе.
Молча, глядя под ноги, они бродили по кочковатой земле. Молча, глядя под ноги, передавали коробки. Она не могла понять, далеко они или близко; словно свет загустел и стал вязким. Она шагнула вперед, хотя знала, что нельзя это делать. Грязные ногти впились в ладони. Тошнота подкатила к горлу. Она сглотнула и ощутила жжение в горле. Очень медленно она отвернулась. Тяжело шагнула к дому. Еще шаг. Воздух густой, как грязь, налипшая ей на лодыжки. Она догадывалась, что в коробках, но, как только вошла в дом, знание начисто выскользнуло из ее головы, как наркотик выскальзывает из шприца глубоко в вену.
Мать сидела в пристройке и болтала с Глорией.
— Прости, дорогая, — вежливо сказала она, — я только погляжу, не хочет ли этот ребенок, чтобы его оттрепали за уши. — Она повернулась и неприязненно уставилась на дочь. — Посмотри на себя, — сказала она. — Иди умойся, ты вся потная, меня от тебя тошнит, блин. Я в твои годы такой не была, я была хорошенькой маленькой штучкой, иначе не смогла бы заработать на жизнь. Что с тобой, ты вся зеленая, дочка, взгляни на себя в зеркало, что, опять шоколада обожралась? Если собираешься блевать, иди на улицу.
Элисон сделала, как ей велели, и посмотрела на себя в зеркало. Она увидела там незнакомого человека. Это был мужчина в клетчатом пиджаке и съехавшем набок галстуке, хмурый мужчина с низким лбом и желтоватой кожей. Тут она поняла, что дверь открыта и мужчины гурьбой вваливаются внутрь.
— Твою мать, Эмми, мне надо помыть руки! — заорал один из них.
Она убежала. Она всегда так или иначе боялась мужчин. На чердачной лестнице ее скрутило, изо рта потекла коричневая жижа. Она надеялась, мать решит, что во всем виновата Джуди, их кошка. Из последних сил Элисон поднялась наверх и распахнула дверь. Миссис Макгиббет, уже вполне четкая, сидела в своем углу, широко раскинув пухлые ножки в толстых чулках, как будто ее ударили и она упала. Ее глаза больше не были удивленными, они были пустыми, точно на них задернули жалюзи.
Она не поздоровалась с Элисон, никаких «Как поживает моя милая девочка?». Только растерянно пробормотала:
— Здесь зло, которого тебе лучше не видеть. Здесь зло, которого тебе лучше не видеть… — Миссис Макгиббет быстро поблекла, под половицами раздался скрежет, и она исчезла.
С этого дня миссис Макгиббет больше не появлялась. Эл скучала по ней, но понимала, что старая леди слишком напугана, чтобы вернуться. Эл была ребенком и уйти не могла. Некому теперь пожаловаться на Глорию, ма и мужчин в гостиной и получить утешение. Она выходила играть на задний двор как можно реже; при одной мысли об этом ее рот наполнялся густой слюной. Мать бранила Элисон за то, что она не дышит свежим воздухом. Если ее заставляли играть на улице — а такое случалось время от времени, причем дверь запирали на ключ, — она брала за правило никогда не поднимать глаз на сараи и гаражи или полоску леса за ними. Она никак не могла забыть тот день, странное подвешенное состояние, как будто затаенное дыхание: понурые лица мужчин, предгрозовой воздух, высохшая трава, табачный дым изо рта матери, желтоватое лицо в зеркале вместо ее собственного, мужчина, которому надо было вымыть руки. Что до содержимого картонных коробок, то она старалась не думать о нем; но иногда ответ находил ее сам, в снах.

КОЛЕТТ: Итак… вы скажете мне?
ЭЛИСОН: Могла бы, если б была уверена, что знаю.
КОЛЕТТ: Всего лишь «могла бы»?
ЭЛИСОН: Не знаю, способна ли я произнести это вслух.
КОЛЕТТ: Наркотики, вероятно? Или наркотиков тогда еще не было?
ЭЛИСОН: Господь всемогущий, конечно были, по-твоему, я жила во времена Ноя? Наркотики были всегда.
КОЛЕТТ: Ну и?
ЭЛИСОН: Понимаете, это был довольно странный район, повсюду военные базы, солдаты приезжают и уезжают, в смысле, обширное поле деятельности для, ну, таких женщин, как моя мать, и мужчин, с которыми она якшалась. Подпольные азартные игры, женщины и мальчики-проститутки, все виды…
КОЛЕТТ: Ну так что, по-вашему, было в коробках?
(Пауза.) 
Части тела Глории?
ЭЛИСОН: Нет. Конечно нет. Киф сказал, она вернулась домой в Ирландию.
КОЛЕТТ: Но вы же в это не поверили?
ЭЛИСОН: Не поверила, но и не усомнилась.
КОЛЕТТ: Но она ведь исчезла?
ЭЛИСОН: Не из нашего дома. Да, Глория, нет, Глория, чаю, Глория?
КОЛЕТТ: Очень интересно, поскольку это свидетельствует о сумасшествии вашей матери или о чем-то в этом роде — но давайте все же поговорим об исчезновении. Оно освещалось в новостях?
ЭЛИСОН: Мне было восемь. Я не знала, что было в новостях.
КОЛЕТТ: По телевизору ничего не говорили?
ЭЛИСОН: Не уверена, что у нас был телевизор. Впрочем, да, был. Несколько. В смысле, мужчины часто приносили их под мышкой. Но все равно у нас не было антенны. Такую мы вели жизнь. Две ванны. Ни одной антенны.
КОЛЕТТ: Эл, зачем вечно эти глупые шуточки? Вы шутите на помосте. Это не слишком уместно.
ЭЛИСОН: Лично я считаю, что юмор очень важен для общения со зрителями. Он помогает им расслабиться. Потому что они приходят напуганными.
КОЛЕТТ: Я ничуть не была напугана. Зачем они приходят, если боятся?
ЭЛИСОН: У большинства людей очень низкий порог страха. И тем не менее они любопытны.
КОЛЕТТ: Им надо работать над собой.
ЭЛИСОН: Думаю, нам всем не помешало бы. (Вздыхает.)  Послушайте, Колетт, вы родились в Аксбридже. Я знаю, вы скажете, что Аксбридж — это вам не Найтсбридж, но у вас в саду росли гортензии, верно? Что ж, а я родом совсем из другого места. Полагаю, если бы в Аксбридже случилось преступление, если бы кто-то исчез, соседи бы заметили.
КОЛЕТТ: Что вы хотите сказать?
ЭЛИСОН: Люди все время пропадали в наших краях. Мы жили в пустыне. На мили вокруг простирались земли военных. Вересковая пустошь, в таком месте что угодно… могло…
КОЛЕТТ: А полиция к вам заходила?
ЭЛИСОН: Полиция все время к нам заходила, в смысле, в этом не было ничего удивительного.
КОЛЕТТ: И что вы делали?
ЭЛИСОН: Мать говорила, ложись на пол. Полицейские хлопали крышкой почтового ящика. Кричали, эй, миссис Эммелин Читэм, вы дома?
КОЛЕТТ: Ее так звали?
ЭЛИСОН: Да, Эммелин. Красивое имя, правда?
КОЛЕТТ: Я хочу сказать, ваша фамилия ведь не Читэм.
ЭЛИСОН: Я ее сменила. Сама подумай.
КОЛЕТТ: Ну да… Эл, значит, у тебя могли быть и другие ипостаси?
ЭЛИСОН: Прошлые жизни?
КОЛЕТТ: Нет… бога ради… я говорю всего лишь о других именах, именах, под которыми тебя могут знать в налоговой. В смысле, ты же, наверное, работала на кого-нибудь, пока не стала сама себе хозяйка, значит, наверняка есть налоговые записи на фамилию Читэм, в каком-нибудь другом районе. Ну почему ты только сейчас об этом сказала!
ЭЛИСОН: Мне нужно в уборную.
КОЛЕТТ: Ты даже не представляешь, как мне приходится сражаться. За твои налоги. И я бы прекрасно обошлась без таких вот фокусов.
ЭЛИСОН: Можешь выключить запись?
КОЛЕТТ: Да ладно, скрести ноги, потерпишь пару минут. Итак, вернемся к нашим баранам — мы завершаем разговор о загадочных коробках, которые Элисон увидела в возрасте восьми лет…
ЭЛИСОН: …или, может быть, девяти, или десяти…
КОЛЕТТ: …и коробки эти незнакомые ей люди, мужчины, несли к ее дому, верно?
ЭЛИСОН: Да-да, к дому. В сторону пустыря. Открытого пространства. И нет, я не знаю, что было в них. О боже, Колетт, да выключи ты уже. Мне правда нужно в сортир. И Моррис ужасно шумит. Я не знаю, что было в тех коробках, но иногда мне кажется, что там была я. По-твоему, это бред?
КОЛЕТТ: Думаю, гораздо важнее, покажется ли это бредом нашему читателю.
Щелк. 

Когда Элисон училась в школе, ей приходилось вести «Мой дневник». В него нужно было записывать и зарисовывать цветными карандашами все, что происходило с ней за день. Она написала о Ките и его изуродованном лице. О псе Блайто и о том, как его когти бороздили грязь.
— Нам обязательно об этом знать, Элисон? — спросила учительница.
Мать вызвали к директору, но когда она закурила, он ткнул пальцем в табличку «Не курить», водруженную на пишущей машинке.
— Да, я умею читать, — гордо сказала Эммелин, пуская клубы дыма.
— Полагаю, — начал он, но мать перебила:
— Послушайте, вы позвали меня сюда, так что придется вам потерпеть, ясно? — Она стряхнула пепел в проволочную корзину для бумаг. — Хотите пожаловаться на Элисон, так?
— Не то чтобы пожаловаться, — сказал директор.
— Вот и прекрасно, — согласилась ма. — Потому что моя дочь — настоящее золото. Так что если на нее кто-то жалуется, сами с ним разбирайтесь. А то я разберусь с вами, ясно?
— Не уверен, что вы вполне понимаете, миссис Читэм…
— Да уж, — сказала мама Эл. — Знаем мы, от чего такие, как вы, кончают, — вам нравится шлепать маленьких девочек по попке, в смысле, иначе-то вы бы их шлепать не стали, не мужское это дело, а?
— Ничего подобного… — начал директор.
Элисон громко заплакала.
— Заткнись, — обронила мать, — Я вам вот что скажу: я не люблю, когда мне пишут. Не люблю, когда суют под дверь всякий хлам. Еще одна бумажка — и вам придется выковыривать свои зубы из пишущей машинки, — Она в последний раз затянулась и бросила окурок на ковер, — Я вас предупредила.

К тому времени как Эл попала в класс миссис Клеридес, она старалась вообще не вести записей, опасаясь, что кто-то другой завладеет ручкой и накалякает белиберду в ее тетради. «Белиберда», так назвала это миссис Клеридес, когда заставила Эл встать перед классом и спросила, не умственно ли отсталая она.
Миссис Клеридес с отвращением зачитывала отрывки из дневника Эл. «Хлюп, хлюп, ням, ням», — сказал Гарри. «Дай и нам немножко», — сказал Блайто. «Нет, — сказал Гарри, — сегодня все это мое».
— Это собачьи слова, — объяснила Эл. — Это Серена рассказывает. Она все видела. Она рассказывает, как Гарри вылизывает свою миску. Когда он заканчивает, в нее можно смотреться, как в зеркало.
— Не помню, чтоб я просила тебя вести дневник твоего питомца, — сказала миссис К.
— Она не питомец, — возмутилась Эл. — Черт возьми, миссис Клеридес, она отрабатывает свой харч, как и все мы. Кто не работает, тот не ест.
Тут она задумалась: если собаки работают клыками и когтями, то как работают мужчины? Они ездят туда-сюда в фургонах. Они говорят, хотите знать, чем я занимаюсь? Я развлекаюсь.
Миссис Клеридес ударила ее по ногам. Она заставила Элисон написать какую-то фразу пятьдесят раз, а может, и все сто. Она не могла вспомнить какую. Даже когда писала, не могла. Ей приходилось напоминать себе, глядя на предыдущую строчку.
После этого, если ей удавалось благополучно написать несколько слов, она предпочитала обводить их синей шариковой ручкой, глубоко врезая буквы в бумагу. Затем пририсовывала лепестки ромашек «о» и рыбьи рты «д». Скучно, но лучше, чем неосторожно написать белиберду на свободном месте. Со стороны казалось, что она занимается делом, и ее оставили в покое на задней парте, рядом с даунами, дебилами и тупицами.
Мужчины сказали: проклятая сучка. Ей стыдно за то, что она сделала? Потому что не похоже, чтоб ей было стыдно, ишь, вовсю жрет конфеты!
Мне стыдно, стыдно, сказала она; но не смогла вспомнить, чего должна стыдиться. В голове словно туман клубился, так часто бывает с событиями, произошедшими ночью.
Мужчины сказали, не похоже, чтоб ей было стыдно, Эм! Чудо, что никто не умер. Мы отведем ее на задний двор и зададим такой урок, что она век помнить будет.
Они не сказали, в чем заключался урок. И с тех пор она гадала: получила ли я урок? Или он еще ждет меня?

К десяти годам Эл начала ходить во сне. Она вошла в комнату матери, кувыркавшейся на диване с солдатом. Солдат поднял бритую голову и заорал. Мать тоже заорала, ее тонкие ноги, пятнистые от автозагара, были задраны вверх.
На следующий день мать попросила солдата установить задвижку на двери спальни Эл, с наружной стороны. Напевая, он в охотку взялся за дело. Впервые в жизни рукастый мужик попался, сказала ма, правда, Глория?
Элисон стояла за дверью. Она слышала, как стержень с коротким тугим лязгом вошел в паз. Солдат, радостно трудясь, пел: «Хотел бы я быть в Дикси, ура, ура». Тук-тук. «Я сделаю привал в стране Дикси…» Ма, сказала она, выпусти нас, мне нечем дышать. Она подбежала к окну. Они шли по дороге, смеялись, солдат отхлебывал пиво из банки.
Через несколько ночей она внезапно проснулась. Снаружи было очень темно, словно они как-то выключили уличный фонарь. На нее смотрели уродливые сальные лица. Одно из них, похоже, было в Дикси, но точно она не могла сказать. Она закрыла глаза. Почувствовала, как ее поднимают. После не было ничего, ничего, что она бы запомнила.

ЭЛИСОН: Из-за той темноты я до сих пор думаю, что это мог быть сон, — потому что как им удалось выключить уличный фонарь?
КОЛЕТТ: Ваша спальня выходила на передний двор, верно?
ЭЛИСОН: Сначала на задний, потому что на передний выходила большая спальня, которая принадлежала ма, но потом она поменялась со мной, должно быть, после укуса пса или, может быть, после Кифа, у меня сложилось впечатление, что она не хотела, чтобы я вставала по ночам и смотрела на пустырь, вполне вероятно, потому, что…
КОЛЕТТ: Эл, смиритесь. Вам не приснилось. Она растлила вас. Может, даже билеты продавала. Одному богу известно…
ЭЛИСОН: Думаю, меня еще раньше — того. Как вы сказали. Растлили.
КОЛЕТТ: Да что вы?
ЭЛИСОН: Просто не такой толпой.
КОЛЕТТ: Элисон, вы должны обратиться в полицию.
ЭЛИСОН: Годы прошли…
КОЛЕТТ: Но что, если кто-то из этих мужчин до сих пор на свободе!
ЭЛИСОН: У меня в голове все перепуталось. Что случилось. Сколько мне было лет. Было ли это лишь раз или происходило все время. Все сплелось в единый клубок, знаете, как это бывает.
КОЛЕТТ: Так вы никому ничего не рассказали? Вот. Высморкайтесь.
ЭЛИСОН: Нет… Понимаете, об этом не говоришь никому, потому что некому. Пытаешься записать, ведешь «Мой дневник», а тебя бьют по ногам. Честно говоря… теперь это неважно, я не думаю об этом, только время от времени вспоминаю. Возможно, мне все приснилось, мне часто снилось, что я летаю. Знаете, днем стирается все то, что происходит ночью. Иначе нельзя. Я бы не сказала, что это изменило мою жизнь. В смысле, я никогда особо не увлекалась сексом. Посмотрите на меня, да кто меня захочет, тут целый полк нужен. Так что я не то чтобы чувствую… не то чтобы помню…
КОЛЕТТ: Ваша мать должна была защитить вас. На вашем месте я бы ее убила. Вы не думаете порой о том, что неплохо бы вернуться в Олдершот и прикончить ее?
ЭЛИСОН: Сейчас она живет в Брэкнелле.
КОЛЕТТ: Неважно. А почему она живет в Брэкнелле?
ЭЛИСОН: Сбежала с парнем, у которого там было муниципальное жилье, но долго не протянула, мужик от чего-то помер, и так или иначе ей пришлось снимать квартиру. Она была не такой уж плохой. То есть она не так уж плоха. В смысле, вам следует ее пожалеть. Она размером с воробышка. С виду она скорее похожа на вашу мать, чем на мою. Я как-то раз прошла мимо нее на улице и не узнала. Она постоянно красила волосы. Каждую неделю в новый цвет.
КОЛЕТТ: Ей нет оправдания.
ЭЛИСОН: И у нее все время получался не тот цвет, что на упаковке. «Роскошь шампанского», а голова рыжая. «Шоколадный мусс», а голова рыжая. С таблетками то же самое. Она все время менялась рецептами. Жалко мне ее, и все тут. Всегда удивлялась, как она вообще живет.
КОЛЕТТ: Эти мужчины — как по-вашему, вы еще сможете их узнать?
ЭЛИСОН: Некоторых. Может быть. Если увижу при хорошем освещении. Но их не смогут арестовать после смерти.
КОЛЕТТ: Раз они мертвы, я спокойна. Значит, они никому больше не причинят вреда.

Лет в двенадцать Элисон осмелела.
— Тот парень, прошлой ночью, как его звали? Или ты не в курсе? — спросила она у матери.
Ма хотела ударить ее по голове, но потеряла равновесие и упала. Эл помогла ей встать.
— Спасибо, ты хорошая девочка, Эл, — сказала ма.
Щеки Эл зарделись, потому что она никогда не слышала этого прежде.
— На чем ты сидишь, ма? — спросила она. — Что ты принимаешь?
Ма запивала транквилизаторы ромом — неудивительно, что она не держалась на ногах. Однако каждую неделю она пробовала что-нибудь новенькое; как и с краской для волос, эффект обычно бывал непредсказуем, чего, впрочем, и стоило ожидать.
Эл пришлось отправиться в аптеку за лекарствами для матери.
— Опять пришла? — спросил мужчина за стойкой.
И поскольку Эл вступила в бестактный возраст, она ответила:
— Как по-вашему, это я или кто еще?
— О боже, — сказал он, — поверить не могу, что она все это съедает. Торгует она ими, что ли? Колись, ты умная девочка, ты должна знать.
— Она все глотает, — сказала Эл. — Честное слово.
Мужчина хохотнул.
— Глотает, вот как? Да что ты говоришь.
Он посмеялся над ней, но все же, выйдя из аптеки, Эл словно стала на десять футов выше. Ты умная девочка, сказала она сама себе. Эл уставилась на свое отражение в витрине следующего магазина, а именно «Мотоспорта Эш-Вейл». Витрина была забита барахлом, жизненно необходимым для того, чтобы объехать страну на дрянных старых автомобилях: защитами картера, кенгурятниками, противотуманными фарами, цепями противоскольжения и последними моделями реечных домкратов. Среди всего этого оборудования плавало ее лицо, лицо умной и хорошей девочки. В замасленном стекле.
К этому времени она уже годы притворялась нормальной. Она никак не могла понять, что другие люди знают, а чего нет. К примеру, Глория: ее мать ясно видела Глорию, а сама Эл — нет. Однако мать не видела миссис Макгиббет и едва не прокатилась по чердаку, наступив на игрушечную машинку Брендана. Однажды — было ли это после того, как из Кита сделали кашу, после того, как она раздобыла ножницы, или до того, как Гарри вылизал свою миску? — однажды она мельком заметила на лестнице рыжеволосую даму с накладными ресницами. Глория, подумала она, ну наконец-то. «Привет, как дела?» — спросила она, но женщина не ответила. В другой раз, входя в дом, она бросила взгляд в ванну, и разве не увидела Эл там рыжеволосую даму, которая смотрела на нее, ресницы наполовину отклеились, а ниже шеи не наблюдалось никакого тела?
Но это невозможно. Они не могли оставить голову на обозрение прохожих. Такие вещи хранят в тайне — разве это не правило? А какие еще правила есть? Видела ли она, Элисон, больше или меньше, чем ей было положено? Должна ли была упоминать о том, что женщина всхлипывает в стене? Когда надо кричать, а когда молчать? Она — тупица или все остальные — идиоты? И что она будет делать, когда закончит школу?
Тахира собиралась изучать общественные науки. Эл не знала, что это такое. По субботам они с Тахирой ходили по магазинам, если мать отпускала ее. Тахира покупала, а Эл смотрела, как она это делает. У Тахиры был шестой размер одежды. Четыре фута десять дюймов ростом, смуглая, довольно прыщавая. Эл была немногим выше, но у нее был восемнадцатый размер. Тахира сказала:
— Я бы с удовольствием отдавала тебе свои старые вещи, но сама знаешь. — Она смерила Элисон взглядом, и ее крохотные ноздри раздулись.
Когда она попросила у матери денег, та сказала:
— Нужны деньги — заработай, разве я не права, Глория? Ты не такая уж дурнушка, Эл, у тебя хороший цвет лица, ну ладно, ты толстовата, но это многим нравится. У тебя сиськи как воздушные шары. Хватит таскаться с этой индийской девкой, она отпугивает клиентов, им не по нраву думать, что какой-нибудь Патель зарежет их ножиком для бумаги.
— Ее фамилия не Патель.
— Ну все, юная леди! Хватит. — Мать, охваченная транквилизаторной яростью, шумно бросилась через кухню. — Долго ты еще собираешься на халяву жить в моем доме и жрать мою еду, долго, а? Ложись на спину и терпи, как мне приходится терпеть. И каждый день! Чтоб никаких там, ой, сегодня четверг, что-то я не в настроении. Бросай свои штучки, мисс! Такое поведение тебя до добра не доведет. Каждый день, ясно, и цену заламывай повыше. Вот что ты должна делать. А как еще, по-твоему, ты можешь заработать на жизнь?

КОЛЕТТ: Итак, что вы почувствовали, Элисон, когда впервые поняли, что обладаете паранормальными способностями?
ЭЛИСОН: Я никогда… в смысле, не было такого. Озарения. Как вам объяснить — я не знала, что я видела, а что только вообразила. Это — понимаете, это сбивает с толку, когда люди, с которыми ты растешь, постоянно шастают туда-сюда по ночам. И непременно в шляпах.
КОЛЕТТ: В шляпах?
ЭЛИСОН: Ну или с поднятыми воротниками. Маскируются. Меняют имена. Помню, как-то раз, когда мне было двенадцать или тринадцать, я вернулась из школы, и сперва мне показалось, что дома никого нет, я подумала, спасибо, Господи, за это, подумала я, я могу поджарить себе тосты, а потом малек прибраться, пока все где-то шляются. Я отправилась в пристройку, поднимаю глаза, а там стоит этот придурок — ничего не делает, просто стоит, прислонившись к раковине, а в руке у него коробок спичек. Боже, каким же злобным он казался! В смысле, все они казались злобными, но в нем, в его лице проглядывало что-то — говорю тебе, Колетт, он был особенным. Он просто смотрел на меня, а я смотрела на него, и мне показалось, что я уже видела его раньше, и, вообще, пора уже сказать что-нибудь, хотя такое чувство, как будто меня вот-вот стошнит? Ну вот я и сказала, тебя вроде Ник зовут? Нет, детка, сказал он, я взломщик, а я сказала, да ну, не придуривайся, ты Ник. Он пришел в ярость. Потряс коробок, и оказалось, что тот пуст. Он бросил его на пол. Его понесло, мол, даже прикурить не от чего, я целую кучу извел, а огонька не добыл, эти спички гроша ломаного не стоят. Он вытащил ремень из штанов и бросился на меня.
КОЛЕТТ: Что было дальше?
ЭЛИСОН: Я выбежала на улицу.
КОЛЕТТ: Он последовал за вами?
ЭЛИСОН: Полагаю, да.

Эл было четырнадцать. Может, пятнадцать. По-прежнему ни одного прыща. Похоже, у нее к ним был иммунитет. Она немного подросла, во все стороны, как вверх, так и вширь. Ее сиськи поворачивали за угол прежде ее самой; по крайней мере, так заявил один из мужчин.
— Кто мой папа? — спросила она у ма.
— Зачем тебе знать? — бросила ма.
— Люди должны знать, кто они такие.
Мать зажгла очередную сигарету.
— Спорим, ты сама не знаешь, — сказала Эл. — Зачем ты вообще меня родила? Спорим, ты пыталась от меня избавиться, правда?
Мать презрительно выпустила из носа две струйки дыма.
— Мы все пытались. Но ты крепко держалась, сучка тупая.
— Надо было пойти к врачу.
— К врачу? — Мать закатила глаза. — Вы только послушайте ее! К врачу! Чертовы врачи ничего не желали знать. Я была на пятом или на шестом месяце, когда Макартур смылся, а потом я попыталась тебя извести, да черта с два у меня вышло.
— Макартур? Это мой папа?
— Да откуда мне знать? — ответила мать. — Какого хрена ты спрашиваешь? Что ты хочешь узнать и на кой? Меньше знаешь — крепче спишь. Не лезь не в свое чертово дело.

Вид головы Глории в ванне был для нее почему-то более мучителен, чем вид Глории целиком. Лет с восьми, девяти, десяти, сказала Эл, она привыкла видеть вокруг разбросанные части людских тел, здесь нога, там рука. Она не могла точно сказать, когда это началось и что послужило причиной. Как и того, знавала ли она прежде хозяев этих тел.
Если бы вы осознали, какими были эти годы, сказала она Колетт, вы бы поняли, что я победила уже потому, что уцелела. Я выхожу на сцену, и мне нравится мое платье, моя прическа, мои опалы и мой жемчуг, который я ношу только летом. Это для них, для зрителей, но и для меня тоже.
Она знала, что жизнь женщины — это борьба, во всяком случае жизнь ее матери, просто за то, чтобы быть здоровой, быть чистой и опрятной, сохранить все зубы во рту, чтобы и дом был чистым и опрятным, чтобы под ногами не хрустели пробки и окурки, чтобы не оказаться на улице без колготок. Вот почему теперь она не выносит пуха на полу и облупившегося маникюра; вот почему она так фанатична в отношении депиляции, почему она вечно донимает дантиста насчет дырок, которых пока даже не видно; почему она принимает ванну два раза в день, а иногда еще и душ; почему она каждый день пользуется своими особыми духами. Может быть, они старомодны, но это первые взрослые духи, которые она купила, как только смогла себе это позволить. Миссис Этчеллс заметила тогда: «Ах, они чудесны, это твой фирменный аромат». Дом в Олдершоте пропах мужским пердежом, несвежими простынями и еще чем-то, не вполне определимым. Мать сказала, что этот запах появился с тех пор, как мужчины отодрали половицы: «Кит и эти, ну, знаешь, та толпа, что любила выпить в „Фениксе“? Вот на кой они это сделали, а, Глория? Зачем они отодрали половицы? Ох уж эти мужчины! Никогда не знаешь, что взбредет им в голову в следующую минуту».
— Как-то раз я увидела, что на меня смотрит глаз. Человеческий глаз. Обычно он катился по улице. А однажды проводил меня в школу, — сказала Эл.
— Что, как в «Мэри и барашке»?
— Да, но он больше был похож на собаку. — Эл вздрогнула, — А потом, однажды, когда я утром вышла из дома…

Однажды — в тот год она заканчивала школу — Эл утром вышла из дома и увидела мужчину, который наблюдал за ней из дверей аптеки. Руки он засунул в карманы брюк, в губах перекатывал незажженную сигарету.

КОЛЕТТ: Это не тот парень, Ник? Парень из кухни, который гнался за вами с ремнем?
ЭЛИСОН: Нет, не он.
КОЛЕТТ: Но вы видели его прежде?
ЭЛИСОН: Да-да, видела. Слушай, выключи магнитофон, а? Моррис мне угрожает. Он не любит, когда я говорю о своей юности. Не хочет, чтобы это было записано.

В тот же день она вышла из школы с Ли Тули и Кэтрин Таттерсолл. Тахира шла сразу за ними, под ручку с Ники Скотт и Андреа Как-Ее-Там. Тахира была все такой же богатой, маленькой и прыщавой — а теперь еще и очкастой, поскольку ее папа, сказала она, «влепил строгий выговор». У Кэтрин были рыжие кудри, и она отставала по всем предметам, училась даже хуже, чем Элисон. Ли был дружком Кэтрин.
Моррис стоял на противоположной стороне дороги, прислонившись к витрине прачечной. Его глаза ощупывали девушек. Эл похолодела.
Он был коротышкой, практически карликом, совсем как жокей, и ноги у него были колесом, как у жокея. Позже она узнала, что когда-то он был почти нормального роста, не ниже пяти футов шести дюймов, пока ему не переломали ноги — во время одного из его цирковых трюков, сперва заявил он, но затем признался, что это случилось на бандитской разборке.
— Пойдем, — сказала она. — Пойдем, Андреа. Скорее. Пойдем, Ли.
Эл замерзла и застегнула куртку, свою вишневую куртку, которая едва сходилась на груди. «Фу, маразм!» — отметил Ли, потому что застегивать куртку — это не круто. Шаркая, качаясь из стороны в сторону, процессия следовала по улице; Эл была не в силах их поторопить. Девушки шли, обхватив себя руками. Ли для смеху тоже себя приобнял. Где-то по радио играла песня Элтона Джона. Она помнила это. Компания начала подпевать. Она хотела было присоединиться к ним, но во рту у нее пересохло.

КОЛЕТТ: Так это он был — я несколько запуталась — тем мужчиной, который наблюдал за вами у школы: мы говорим о Моррисе? Это он был мужчиной с желтым лицом?
ЭЛИСОН: Да.
КОЛЕТТ: Мужчиной, которого вы увидели у себя за спиной в зеркале? С низким лбом?
ЭЛИСОН: И криво завязанным галстуком.

Назавтра, когда Эл вышла из школы, он снова ждал ее. Этот тип начинает меня бесить, подумала она. Она пихнула Тахиру локтем.
— Ты только погляди на этого извращенца.
— Какого?
Элисон кивком указала на противоположную сторону улицы, где Моррис стоял, прислонившись к витрине, совсем как вчера. Тахира привлекла внимание Ники Скотт, легонько пнув ее в голень.
— Не тронь меня, ты, гребаная бхай, — заорала Ники.
— Ты видишь какого-нибудь извращенца? — спросила Тахира.
Они огляделись по сторонам. Они посмотрели туда, куда показывала Элисон, и демонстративно завертели головами. Потом начали ходить кругами, выкрикивая: «Где, где?» — все, кроме Кэтрин, которая не поняла, в чем дело, и просто запела, как вчера. Затем они высунули языки и сделали вид, будто их тошнит, потому что перепутали извращенца с психом, и наконец убежали, оставив ее одну на улице.
Моррис отлепился от стены и, прихрамывая, направился к ней. Он не обращал внимания на машины, фургон проехал всего в дюйме от него. Он шел очень быстро, он спешил, словно разъяренный краб, и, добравшись до Эл, вцепился своей клешней в ее плечо прямо над локтем. Эл дергалась и извивалась, но он держал крепко. Отвали от меня, кричала она, ты мерзкий извращенец, но потом, и далеко не впервые, поняла, что слова вылетают из ее рта, но никто их не слышит.

После первой встречи с Эл Моррис ждал ее почти каждый день. «Я джентльмен, да, — хвастал он, — и я пришел проводить тебя. Такая большая девочка не должна ходить по улицам в одиночку. Мало ли что случится».
Сначала он не заходил за ней в дом. Казалось, его беспокоит, кто может оказаться внутри. Когда они поворачивали на ее улицу, он спрашивал:
— Ник заходил? — Она отвечала, что нет, и он говорил: — Все равно никогда не знаешь, как Ник себя поведет, увидишь Ника, за милю его обойди, слышишь? Не шути с Ником, а то он перевернет тебя вверх тормашками и будет бить по пяткам, пока у тебя зубы не вывалятся. — Потом лицо его прояснялось. — А как насчет Айткенсайда, ты видела Айткенсайда?
— Не знаю, как его по-другому зовут? — спросила она. — Не знаю, о ком ты.
— Ни хрена ты не знаешь, — возмутился он, — да уж, ни хрена. А Цыган Пит не забегал?
— Я же сказала, — повторила она, — я не знаю, кто твои друзья и как их зовут.
Но Моррис только ухмыльнулся.
— Не знаешь Пита? Да его вся страна знает. Все, кто имеет дело с собаками, знают Пита.
— Я не имею дела с собаками. — Она вспомнила взрослый ледок в своем голосе.
— О, ну извините, как я мог! Ты не имеешь дела ни с кем из моих приятелей, верно? Ты не имеешь с ними дела ни в каком виде и ни в какой форме, так? — Он тихо заворчал. — Похоже, ты не дочь своей матери. Не знаешь Пита? Все, кто имеет дело с лошадьми, знают Пита.
Когда они подходили к парадным воротам, он спрашивал:
— Эмми еще не убрала ту старую ванну?
— Ты давно знаешь мою ма? — спросила она.
— О да, давно, — отвечал он. — Знаю ли я Эмми Читэм? Еще как знаю. Я всех знаю. Я знаю Донни. Я знаю Пита. Эмми Читэм? Конечно, я ее знаю.
Однажды она спросила:
— Моррис, ты мой папа?
— Я твой папа? Ну ты и загнула! А что, она так говорит?
— Я думаю, мой папа — Макартур.
— Макартур! — воскликнул он. И остановился. Она тоже остановилась и заглянула ему в лицо. Оно посерело еще сильнее, чем обычно. Голос его дрожал. — Ты можешь стоять здесь и произносить его имя?
— Почему нет?
— Спокойная, как чертов удав, — сообщил Моррис. Он говорил в пространство, как будто обращался к невидимой аудитории. — Воды прямо-таки не замутит.
Шатаясь, они сделали еще шаг или два по улице, рука Морриса цеплялась за ее плечо. Она увидела Ли и Кэтрин на противоположной стороне улицы. Она помахала им в надежде на спасение, но они лишь сделали вид, что их от нее тошнит, и прошли мимо. Она не знала, могут ли они видеть Морриса. Он тихо бормотал: «Макартур, говорит она! Вот это хладнокровие!» Он остановился и свободной рукой оперся о стену, растопырив кривые пальцы. На руке у него была татуировка в виде змеи; ее голова, казалось, оторвалась от кожи, ловила воздух и шевелила языком. Моррис тоже изобразил омерзение и рыгнул. Она боялась того, что могло выйти из его рта, поэтому сосредоточилась на руке, прижатой к кирпичной стене.
— Произносить имя Макартура! «Я думаю, он мой папа», — передразнил он. — Думаешь, он твой отец? Так-то ты обращаешься с отцом, а? Должен признать, наглости этой девчонке хватает.
— Как? — спросила она. — Как я обращаюсь с ним?
Голова змеи пульсировала, раздвоенный язык мелькал меж растопыренных пальцев.
— Я расскажу тебе кое-что об этом жулике, — сказал он. — Расскажу тебе кое-что, чего ты не знаешь. Макартур должен мне денег. Так что если я увижу Макартура в этих краях, он у меня на карачках, блин, уползет. Пусть только проклятый ублюдок рискнет, да, пусть рискнет. Я выколю ему и второй глаз.
— У Макартура всего один глаз?
— Хи, блин, хи, — сказал Моррис. — Слушай, девочка, ты свое получила. Тебе преподали урок, а? Показали, на что способен нож?
— Надеюсь, ты не он, — сказала она. — Надеюсь, ты не мой папа. Я ненавижу тебя больше всех на свете. Я не хочу, чтобы ты ко мне прикасался. От тебя несет табаком и пивом.
— Я уже прикасался к тебе, — отрезал Моррис. — Мы все прикасались.

КОЛЕТТ: Но после этого, когда Моррис шел за вами, вы уже знали, что другие люди не могут видеть его, то есть вы должны были понять, что обладаете паранормальными способностями.
ЭЛИСОН: Видите ли, я была невежественна. Я ничего не знала о духовных проводниках. До встречи с миссис Этчеллс я и понятия не имела…
КОЛЕТТ: Настало время поговорить о ней, верно? О миссис Этчеллс?
ЭЛИСОН: Когда?
КОЛЕТТ: Сегодня вечером, если у вас хватит сил.
ЭЛИСОН: Может, сперва поедим?
Щелк. 

Бедная Колетт, которой приходилось расшифровывать все это.
— Когда ты говоришь о Глории, — пожаловалась она, — я не могу взять в толк, жива она или мертва.
— Да, — согласилась Эл. — Я тоже.
— Но меня это беспокоит. Я должна во всем разобраться — для книги.
— Я рассказываю тебе все, что знаю.
Так ли? Или она о чем-то умалчивает? Щадит чувства Колетт в некотором роде или проверяет ее память?
— Эти кошмарные парни, — сказала Колетт, — все эти бесы из Олдершота. Я все время путаюсь в их именах. Составь мне список.
Элисон взяла листок бумаги и написала: «БЕСЫ ИЗ ОЛДЕРШОТА».
— Попробуем… Донни Айткенсайд, — начала она.
— Тот, который пообещал избить твою учительницу?
— Да… ну, и изнасиловать ее, думаю, он собирался еще и изнасиловать ее. Еще Макартур. Моррис считал, что Макартур был хуже всех, но не зна. И Кит Кэпстик, который оттащил от меня пса. И я думала, он мой папа, раз он это сделал. Но был ли он им? Не зна.
Когда она говорит о них, подумала Колетт, то словно ускользает куда-то — в страну детства, где дикция небрежна.
— Эл, ты записываешь? — спросила она.
— Ты же видишь, что нет.
— Ты отвлеклась. Просто составь список.
Эл сосала ручку.
— Был еще этот Цыган, торговец лошадьми… Думаю, у него были родственники, двоюродные братья и сестры по всей стране, он постоянно трындел о них, возможно, они заходили к нам в гости, но, по правде говоря, я не в курсе. И еще какой-то Боб Фокс?
— Не спрашивай меня! Записывай! Что он делал, этот Боб Фокс?
— Стучал в заднее окно. Дома моей матери. Чтобы все подпрыгивали от неожиданности.
— Что еще? Он должен был делать что-то еще?
— Не знаю. Навряд ли. Ну и Ник, конечно. Тот парень с пустым коробком. На кухне. Ой, погоди, я вспомнила наконец. О боже, да. Я знаю, где раньше видела его. Нам пришлось забрать его из каталажки. Он напился и упал, полицейские подобрали его на улице. Но они не хотели его засадить, они хотели, чтобы он протрезвел и они смогли избавиться от него, потому что он пачкал стены камеры слизью.
— Слизью?
— И они не хотели возиться с уборкой. Он лежал в камере и поливал все слизью, представляешь? Он не хотел выходить, поэтому ма пришлось спуститься и забрать его — они, полицейские, сказали, что нашли ее телефон в его бумажнике, поэтому они послали за ней машину, и ей пришлось спуститься к камерам. Дежурный сказал, нужна женская рука. Хи-хи. Саркастичный малый. Он сказал, теперь он может идти, раз за ним явилась его подстилка. Ма парировала, следи за губами, мусор, не то я тебе их расквашу. Он велел, оставь ребенка здесь, ты не можешь взять ее в камеру. А ма сказала — что, оставить ее здесь, чтоб ты ее лапал? Так что она взяла меня с собой, и мы забрали Ника.
Колетт ощутила слабость.
— Лучше бы я всего этого не начинала, — сказала она.
— Он вышел на улицу и заорал, что, мне нельзя напиться, всем можно, а мне нельзя? Ма пыталась его успокоить. Она говорит, пойдем, вернемся домой.
— И он вернулся?
— Наверное. Послушай, Кол, это было сто лет назад.
Колетт думала спросить, что за слизь была на стенах камеры. С другой стороны, не так уж ей хотелось знать.

Щелк. 
КОЛЕТТ: Итак, сейчас половина двенадцатого…
ЭЛИСОН: …ночи, между прочим…
КОЛЕТТ: …и мы собираемся возобновить…
ЭЛИСОН: …теперь, когда я раздобыла бутылочку «Крозе-Эрмитаж» и готова вновь предаваться воспоминаниям о своей юности…
КОЛЕТТ: Эл!
ЭЛИСОН: …в то время как Колетт разжилась диетическим тоником и теперь чувствует, что ей хватит духу включить запись…
КОЛЕТТ: Мой дядя любил щекотать меня.
ЭЛИСОН: В смысле, твой папа?
КОЛЕТТ: Да, действительно. Мой папа. Но не просто щекотать…
ЭЛИСОН: Все нормально, не спеши…
КОЛЕТТ: В смысле, он был груб, тыкал в меня пальцем — а мужские пальцы, сама знаешь, такие толстые, — а я была маленькой, и он знал, что мне больно. О боже, и Гэв тоже это любил. Ему казалось, что это смешно. Может, поэтому я вышла за него. Из-за знакомого ощущения.
ЭЛИСОН: О да, классика жанра, выйти замуж за мужчину с таким же чувством юмора, как у отца. Я постоянно слышу об этом.
КОЛЕТТ: Я не смеялась, когда он это делал. Больше походило на — ну, знаешь, конвульсии. Как будто у меня был припадок.
ЭЛИСОН: Забавное, полагаю, было зрелище.
КОЛЕТТ: Он тыкал пальцем между моих тоненьких ребрышек. Это было похоже — правда было — на то, как он нападал на меня, вытянув палец… ох, боюсь, я не смогу это сказать…
ЭЛИСОН: Обычно ты не робеешь.
КОЛЕТТ: …как будто он тренировал меня.
ЭЛИСОН: Готовил тебя к будущей жизни. (Пауза.)  Думаю, для этого и нужны отцы. Вот, хочешь платок?
КОЛЕТТ: Давай вернемся к нашим баранам. Тебе надо пораньше лечь спать, клиентка звонила, просила погадать ей на Таро перед деловым завтраком. Миссис Этчеллс, вы собирались рассказать мне о миссис Этчеллс.
ЭЛИСОН: Понимаете, наступил момент, когда мне понадобились собственные деньги. Я подумала, если я накоплю денег, то смогу сесть на поезд в Эш-Вейле и уехать куда-нибудь, мне было все равно куда. Вышло так, что миссис Этчеллс помогла мне начать. Однажды я стояла, прислонившись к забору перед ее домом, и ревела белугой, потому что Ники Скотт, и Кэтрин, и все остальные — потому что эти девочки, мои подруги, по крайней мере, я считала их подругами…
КОЛЕТТ: Да?
ЭЛИСОН: Они весь день обзывали меня психопаткой, потому что на уроке английского со мной случился, ну, своего рода несчастный случай, это все Моррис виноват, он сунул нос в класс и сказал, ах, Вильям, мать его так, Копьетряс? Чертов Билл Древкокач, Билл Дротомах, знаю я этого парня, он мертв, мертв, по крайней мере так он говорит, и он должен мне пять фунтов. Мы проходили «Ромео и Джульетту», и он сказал, видел я эту Джульетту, она мертва, и не такая уж она и красотка, шлюха она драная, вот что я тебе скажу. Тогда я поняла, что он врет, потому что Джульетта — вымышленный персонаж. Но поначалу я верила ему во всем. Я не знала, во что верить.
КОЛЕТТ: Да, и?
ЭЛИСОН: Потом он втиснулся на соседний стул, потому что Ники Скотт, и Кэтрин, и вся их банда, они плюнули на меня и оставили одну за партой. Он положил руку мне на колено, вообще-то чуть выше колена, и сдавил, и я не удержалась и завизжала. И он говорил, я тебе еще кое-что расскажу об этой Джульетте — ее мать занялась одним делом, не успев вырасти из детских носочков, в койке она была что надо. Напоминает твой дом, а, напоминает тебе дом, милый дом?
И он начал задирать мне юбку. А я тянула ее вниз и пыталась отпихнуть его руки, я била его, но ничего не помогало. И мистер Нэйсмит сказал, простите, что врываюсь в ваши девичьи мечты, но, боюсь, вы уделяете мне недостаточно внимания, Элисон. И как раз тогда я сорвалась и набросилась на Морриса, я рыдала, ругалась и орала: «Отвали от меня, извращенец» и «Катись туда, откуда пришел». А мистер Нэйсмит, мрачнее тучи, рванул ко мне через весь класс, и я закричала, убери свои грязные лапы, извращенец. И учитель схватил меня за шею. Это было обычным делом. В те дни. Во всяком случае, в моей школе. Пороть они не имели права, зато вцеплялись так, что мало не покажется. И он потащил меня к директору… И меня выгнали. Исключили, так это теперь называется. За то, что я обвинила мистера Нэйсмита. Понимаете, я вопила, он задирал мне юбку, он задирал мне юбку. А в те дни о сексуальных домогательствах и слыхом не слыхивали, так что никто мне не поверил, хотя сейчас никто бы не поверил ему.
КОЛЕТТ: И как же это связано с миссис Этчеллс?
ЭЛИСОН: Что?
КОЛЕТТ: Вы сказали, что стояли, прислонившись к ее забору, и ревели.
ЭЛИСОН: Да, потому что они издевались надо мной, понимаете? Мне было все равно, что меня исключили, напротив, это стало большим облегчением, они сказали, что вызовут ма в школу, но я знала, что не вызовут, потому что директор слишком боялся ее. Короче, миссис Этчеллс заметила меня и выбежала из дома, пошли вон, противные девчонки, сказала она, зачем вы мучаете бедняжку Элисон? И я удивилась, что она знает мое имя.
КОЛЕТТ: А кем была миссис Этчеллс? В смысле, я знаю, что она научила вас всему, вы не раз говорили об этом, но вы знаете, кем она была?
ЭЛИСОН: Моей бабушкой, по крайней мере так она сказала.
КОЛЕТТ: Что?
Щелк. 

Щелк. 
КОЛЕТТ: Это Колетт, сейчас половина первого, и мы продолжаем беседу. Элисон, вы рассказывали нам о своем воссоединении с бабушкой.
ЭЛИСОН: Да, но это не было похоже на, боже упаси, сопливое ток-шоу, и бабушка не шла ко мне, улыбаясь сквозь свои гребаные слезы. Не знаю, зачем эти вопросы на кассете, Колетт. Я же только что рассказала тебе, как все было.
КОЛЕТТ: Я уже в пятнадцатый, блин, раз говорю, чтобы была запись…
ЭЛИСОН: Ладно, ладно, но, можно, я буду рассказывать так, как мне нравится? Она завела меня в дом и накормила тостами с фасолью. И знаете, я ела их впервые в жизни, в смысле, ма вечно отвлекалась, так что фасоль и тосты я ела по отдельности, фасоль в пять часов, а потом она смотрела на меня минут через десять и говорила, ой, я же еще не дала тебе тост? Ну как в кафе бывает, придорожных забегаловках, тебе приносят большие ламинированные меню с картинками еды, да? Я всегда гадала зачем, в смысле, зачем они это делают, все равно еду-то в итоге получаешь совсем другую, на картинках порции огромные и красочные, а на самом деле — крохотные и цвета блевотины. Что ж, думаю, они это делают, чтобы помочь таким людям, как моя мать, они ведь не знают, что с чем принято есть. Когда у нас ночевал какой-нибудь мужчина, который ей нравился, она говорила, о, я приготовлю большой воскресный, она имела в виду большой воскресный обед, но, когда дело доходило до обеда, парень спрашивал, что это, Эмми? То есть она подавала цыпленка с цветной капустой и белым соусом из пакетика.
КОЛЕТТ: И пюре?
ЭЛИСОН: Нет, пюре было позже, когда наступало время пить чай. И она шла на угол и покупала карри, и это называлось «готовить обед», на что вы жалуетесь, не понимала она, я же сама за это заплатила?
КОЛЕТТ: Мне бы правда не хотелось перебивать поток вашего…
ЭЛИСОН: Вот для этого они и рисуют картинки, чтобы такие люди, как моя ма, не заказывали яичницу к цыпленку. И чтобы они ели все, что положено, одновременно.
КОЛЕТТ: А миссис Этчеллс…
ЭЛИСОН: Приготовила мне тост с фасолью. Чем совершенно покорила меня, в смысле, в то время я всегда была голодна, наверное, поэтому теперь я такая большая.
КОЛЕТТ: Давайте оставим пока этот вопрос…
ЭЛИСОН: Она сказала, заходи, дорогая, садись, расскажи, что случилось. Ну я и рассказала. Потому что мне некому было довериться. Я плакала и изливала душу. Тахира, Ли. Мистер Нэйсмит. Моррис. Все.
КОЛЕТТ: И что она сказала?
ЭЛИСОН: Ну, дело в том, что она, похоже, все поняла. Она просто сидела и кивала. Когда я закончила, она сказала, видишь, внучка в бабку пошла. Я переспросила, мол, что? Ты унаследовала его, сказала она, мой дар, который не достался Дереку, возможно, потому, что он был мужчиной. Я спросила, кто такой Дерек, а она ответила, мой сын Дерек. Твой папа, дорогая; так или иначе, он мог им быть.
КОЛЕТТ: Она сказала, что всего лишь мог?
ЭЛИСОН: Я подумала только, слава богу, значит, не Моррис. Я сказала, ладно, если Дерек мой папа, а вы моя бабушка, то почему моя фамилия не Этчеллс? Она ответила, да потому, что он сбежал, прежде чем твоя ма смогла затащить его в церковь. Но я его не виню. Я сказала, странно, что меня не тянуло к вам. Она ответила, напротив, в некотором роде потому, что ты всегда прислонялась к моей изгороди со своими юными подружками. И сегодня, сказала она, думаю, что сегодня, видишь, что-то притянуло тебя. Ты попала в беду и пришла к своей бабуле.
КОЛЕТТ: Вообще-то все это довольно печально. Хотите сказать, она жила неподалеку от вас все это время?
ЭЛИСОН: Она сказала, что не хотела вмешиваться. Сказала, твоя мама занимается своим делом, и, конечно, вся округа знает, что это за дело, — я ничуть не удивилась, я уже довольно давно поняла, почему мужчины, уходя, кладут по десятке на буфет.
КОЛЕТТ: Итак, после этого вы с миссис Этчеллс стали близки?
ЭЛИСОН: Я часто приходила и выполняла для нее разные маленькие поручения. Несла ее покупки, потому что у нее болели колени. Бегала за сигаретами, хотя она не дымила, как моя ма. Я всегда называла ее миссис Этчеллс, не хотела звать ее бабулей, не была уверена, что стоит. Я спросила ма о Дереке, но она только рассмеялась. Она сказала, неужто Этчеллс опять взялась за старое? Дурацкие воздушные замки.
КОЛЕТТ: То есть она не подтвердила ее слов? И не опровергла?
ЭЛИСОН: Нет. Она швырнула в меня солонку. Так что… разговор был окончен. Если верить миссис Этчеллс, Дерек и моя ма собиралась пожениться, но он сбежал, когда обнаружил, какая она на самом деле (смеется)  — возможно (смеется)  — возможно, она накормила его какими-нибудь креветками тандури с макаронами из жестянки. О боже, она понятия не имела о нормальной еде, эта женщина. Понятия не имела, что такое сбалансированное питание.
КОЛЕТТ: Хорошо, давайте поговорим о том, как вы стали профессионалом.
ЭЛИСОН: Когда дело подошло к окончанию школы, она сказала, нам надо поговорить, она сказала, что есть свои преимущества и недостатки в жизни…
КОЛЕТТ: А она сказала, какие именно, по ее мнению?
ЭЛИСОН: Она спросила, зачем зарывать в землю талант от Бога? Но предупредила, тебе придется столкнуться с уймой брани и недоверия и я не стану притворяться, будто коллеги по цеху встретят тебя с распростертыми объятиями, — что, конечно, оказалось истинной правдой, как ты и сама прекрасно знаешь, Колетт, на собственной шкуре, ты ведь помнишь, как они себя вели, когда я представила тебя как свою помощницу. Она сказала, конечно, ты можешь попытаться вести себя как нормальный человек, и я ответила, я попробую, хотя в школе у меня никогда не получалось. Я нашла работу в аптеке в Фарнборо. Временным продавцом-консультантом. Еще более временным, чем они предполагали, разумеется.
КОЛЕТТ: Что стряслось?
ЭЛИСОН: Кэтрин и Ники Скотт заходили в аптеку, они не работали, сидели на пособиях. Завидев их, Моррис начинал играть с контрацептивами. Вынимал их из пакетиков и разбрасывал вокруг. Надувал, как воздушные шарики. Естественно, они думали на меня. Думали, это штучки шестнадцатилетней девчонки, которая позвала подружек и решила повеселиться. Вот меня и уволили. А потом миссис Этчеллс нашла мне работу в кондитерской.
КОЛЕТТ: А там что случилось?
ЭЛИСОН: Я начала есть пирожные.

Когда Элисон решила сменить фамилию, она позвонила матери в Брэкнелл и спросила, не будет ли та в обиде. Эмми вздохнула. Ее голос был блеклым и далеким.
— Представить не могу, какая фамилия подойдет для твоей работы, — сказала она.
— Где ты? — спросила Элисон. — Тебя еле слышно.
— На кухне, — ответила Эмми. — Это все сигареты, похоже, я не брошу, несмотря ни на что. Они оставили меня без голоса.
— Хорошо, что я не курю, — отметила Элисон. — Это было бы крайне непрофессионально.
— Ха! Профессионально, — отозвалась Эмми. — Ты — профессионал. Смешно.
Элисон подумала, я могу заодно сменить и имя. Пора отринуть прежнее «я». Она пошла в книжный магазин и купила книгу с именами для младенцев.
— Поздравляю, — сказала женщина за кассой.
Элисон разгладила платье на животе.
— Вообще-то не с чем, — ответила она.
Соня Харт. Мелисса Харт. Сюзанна Харт. Не получалось. Она сумела избавиться от «Читэм», но крестильное имя змеей заползало обратно в ее жизнь. Оно было частью ее, как и Моррис.

За несколько следующих лет она привыкла жить с Моррисом. Когда ма уезжала в Брэкнелл, она дала понять, что не хочет, чтобы дочь тащилась за ней, и Эл временно поселилась у миссис Этчеллс. Моррис больше не останавливался у ворот. Он заходил в дом, взрывал электрические лампочки и устраивал бардак в серванте хозяйки. «Редкостный мерзавец», — утверждала миссис Этчеллс.
Лишь повзрослев и начав вращаться в кругу других медиумов, она поняла, каким вульгарным и глупым в действительности был Моррис. У других медиумов духовные проводники были что надо — гордые и бесстрастные шаманы или древнеперсидские мудрецы, — а ей достался седой ухмыляющийся призрак в клетчатом пиджаке букмекера и замшевых ботинках с лысыми носами. Типичным сообщением Сетта, Оза или Бегущего Оленя было: «Открыть свое сердце ты сможешь, избавившись от ожиданий». А Моррис обычно говорил что-то вроде: «Ого, маринованная свекла, обожаю маринованную свеклу. Сделаю-ка я себе шикарный бутерброд с маринованной свеклой!»
Поначалу она думала, что с помощью воли и концентрации сможет держать его на расстоянии. Но если она сопротивляется Моррису, у нее начинают ныть скулы и зубы. Мурашки бегут по спине, медленная мука; рано или поздно ей приходится сдаваться и слушать его болтовню.
Когда ей действительно надо от него отдохнуть, она представляет себе большую крышку, которая с грохотом захлопывается над его головой. На время это помогает. Его голос, глухой и неразборчивый, гудит в огромном металлическом баке. Какое-то время она может не обращать на него внимания. А потом медленно, дюйм за дюймом он начинает приподнимать крышку.

Пять

Через неделю после гибели Дианы Колетт ощутила, что настал момент узнать Элисон поближе. Сейчас кажется, что это было в другую эпоху и в другом мире — до миллениума, до юбилея королевы, до крушения башен-близнецов.
Колетт переехала к Эл в Уэксхэм, который Элисон описала ей как «приличный район Слау», хотя, добавила она, «большинство людей считают, что в Слау приличных районов нет».
В день переезда она взяла такси от станции. Водитель был молодым, темнокожим, улыбчивым и расторопным. Он ловил ее взгляд в зеркале заднего вида, с которого свисали четки. Она отвела глаза. У нее нет предрассудков, но… В машине стоял густой дух освежителя воздуха, от которого слезились глаза.
Они выехали из города, дорога все время шла в гору. Похоже, парень знал местность. Но когда Слау остался позади, ей начало казаться, что они направляются в никуда. Дома закончились. Она увидела поля, непонятно для чего предназначенные. Это не фермерские поля, думала она. На них нет, к примеру, никакого урожая. То здесь, то там виднелись пасущиеся пони. И барьеры, через которые пони могли прыгать; и живые изгороди. Она увидела разбросанные корпуса больницы «Уэксхэм-парк». Несколько приземистых старомодных коттеджей выстроились вдоль дороги. Колетт забеспокоилась: неужели Эл живет в деревне? Она ничего не говорила о деревне. Но прежде чем она разволновалась как следует, водитель свернул на гравийную аллею к небольшому, аккуратному, семидесятых годов постройки кварталу, расположившемуся в стороне от дороги. Подстриженные, опрятные кусты; квартал казался обнадеживающе пригородным. Она вылезла из машины. Водитель открыл багажник и вытащил два ее чемодана. Она уставилась на здание. Окна Эл выходят на дорогу? Или на задворки? На мгновение она показалась себе трагической фигурой. Отважная молодая женщина на пороге новой жизни. Она не понимала, что в этом печального. Ее взгляд упал на чемоданы. Вот что — то, что я легко могу унести все свои пожитки. Ну или таксист может.
Колетт заплатила ему. И попросила квитанцию. Она уже думала о будущем, о счетах Эл, о предпринимательских расходах. Первым делом, решила она, я подниму ее расценки. С какой стати люди надеются поговорить с мертвыми по цене бутылки вина и семейной пиццы?
Водитель вырвал верхний лист из блокнота и, кивая, протянул его Колетт.
— Не могли бы вы заполнить его? — попросила она. — Подписать и поставить дату.
— Какую сумму писать?
— Как на счетчике.
— Дом, милый дом?
— Я приехала в гости к подруге.
Он отдал ей бланк, подсунув под низ еще один, чистый. Флиртовать с таксистом? Она вернула ему чистый бланк.
— В этих квартирах по две спальни?
— Думаю, да.
— Смежных? И сколько вы платите за свою?
Это, что ли, и есть межкультурный диалог, задумалась она. Нет, у нее нет предрассудков. По крайней мере, он сразу перешел к делу.
— Я же сказала, я не живу здесь.
Он пожал плечами и улыбнулся:
— У вас есть визитка?
— Нет.
А у Элисон есть? У медиумов бывают визитки? Да, нелегкая будет работа — затащить ее в мир бизнеса, подумала она.
— Понадобится такси — звоните в любое время, — сказал мужчина. — Вот по этому номеру.
Он протянул ей свою визитку. Она сощурилась, глядя на нее. Боже, подумала она, скоро мне понадобятся очки. Несколько номеров, зачеркнутых синей ручкой, вместо них вписан номер мобильного телефона.
— Мобильный, — сказал он. — Я ваш днем и ночью.
Он довел ее до двери и уехал. Она еще раз посмотрела наверх. Надеюсь, для меня найдется комната. Придется быть очень аккуратной. Впрочем, я и так аккуратна. Следит ли Элисон за ней из окна? Нет, ей нет нужды выглядывать в окно. Если кто-то приехал, она об этом просто знает.
Оказалось, квартира Эл выходит на задний двор. Эл уже ждала у открытой двери.
— Я так и думала, что ты будешь ждать, — сказала Колетт.
Элисон чуть покраснела.
— У меня очень острый слух. То есть во всех смыслах. — Больше в ней не было ничего острого. Она была мягкой и улыбчивой и, казалось, вообще не имела углов. Она потянулась к Колетт и прижала ее сопротивляющееся тощее тело к своему. — Надеюсь, ты будешь счастлива. Как по-твоему, ты можешь быть счастлива? Заходи. Внутри просторнее, чем кажется.
Колетт оглядела интерьер. Все низкое, почти квадратное, бежевое.
— Весь инвентарь в шкафу в прихожей, — сказала Эл. — Хрустальные шары и прочая дребедень.
— Разве можно их там хранить?
— В темноте даже лучше. Чай, кофе?
Колетт попросила травяной чай. Больше никакого мяса, подумала она, и никаких пирожных. Она хотела быть чистой.
Пока она разбирала вещи, Эл принесла густой зеленый напиток в белой фарфоровой кружке.
— Не знаю, как тебе больше нравится, — сказала она, — поэтому оставила пакетик внутри.
Колетт осторожно взяла чашку, пальцы женщин соприкоснулись. Эл улыбнулась. Она захлопнула дверь, оставив Колетт в одиночестве. Кровать была заправлена, двуспальная кровать. Большое пружинистое пуховое одеяло в однотонном кремовом чехле. Она откинула одеяло. Простыни отглажены до хруста. Высокие стандарты: хорошо. Хватит с нее убожества. Она взяла свою косметичку. Отправилась в ванную — Эл топталась рядом и слегка виновато бубнила, просто отодвинь мои вещи и поставь свои. Оставить тебя пока? Еще чаю?
Колетт осмотрелась. «Флорис», ну конечно. Эл богата или просто любит понежиться в ванне? У нас с Гэвином было хуже, подумала она, вспоминая свой перестроенный второй этаж, с его непредсказуемым и шумным центральным отоплением и внезапными ледяными сквозняками.

— Заходи. Чувствуй себя как дома. — В комнате было два дивана, квадратных и твидовых. Эл шлепнулась на один из них, тот, где лежала стопка глянцевых журналов, и жестом пригласила Колетт сесть рядом. — Я подумала, может, тебе интересно посмотреть мою рекламу. — Она взяла верхний. — Полистай с конца и увидишь меня.
Колетт листала журнал, пропустив гороскопы. Впервые в жизни взгляд ее не задержался на этой странице. Что толку держать пса и лаять самому? Фотография Элисон выделялась на странице сияющим пятном. «Элисон, прирожденный медиум. Частные консультации. Профессионализм и участие. Отношения, бизнес, здоровье. Духовное наставление».
— И люди соглашаются ехать в Слау?
— Как только объяснишь им, что это приличный район Слау. Я могу консультировать и по телефону, если нужно, но предпочитаю смотреть клиенту в глаза.
— Видеофоны, — резюмировала Колетт. — Скоро уже появятся. И все изменится.
— Я могу выехать и на дом, если платят достойно. Поеду, если в перспективе долговременное сотрудничество. Я завишу от постоянных клиентов, именно они приносят основной доход. Как по-твоему, реклама нормальная?
— Нет. Надо было цветную сделать. И размером побольше. Надо вложиться.
Над объявлением Эл красовалась реклама эстетической хирургии с фотографиями «до» и «после». Слева — женщина с обвисшим подбородком, справа — она же после того, как великан врезал ей снизу по челюсти. У другой, плоскогрудой, женщины выросли два объемистых шара, соски торчали, как свистки на спасательном жилете. Под фотографиями…
Элисон прыжками переместилась по дивану поближе к ней, отчего пружины угрожающе заскрипели.
— Неожиданно гнусные оказались журнальчики, — сказала Эл. Она ткнула длинным накрашенным ногтем в рекламу «Сексуальной консультации» с телефонным номером после каждого пункта. — Лесбийские анальные забавы. Ты знала, что у лесбиянок бывают анальные забавы?
— Нет, — ответила Колетт как можно более холодно. Аромат Эл окатил ее мощной сладкой волной. — В смысле, не знаю, никогда не думала. Я ничего об этом не знаю.
— Я тоже, — сказала Эл. Пикантные лесбияночки, подумала Колетт. Эл погладила ее по плечу. Колетт замерла. — Это не забавы, — сообщила Эл, — это сочувствие. — Она уронила голову, закрыла волосами лицо, пряча улыбку. — Просто я подумала, что надо сразу расставить все по местам. Чтобы избежать недоразумений.
Стены цвета магнолии, бежевый ковер в рубчик, журнальный столик — невыразительный кусок бледного дерева на коротких ножках. Эл хранила колоду Таро в плетеной корзинке, завернув карты в отрез алого шелка, и, когда она разворачивала их и расплескивала шелк по столу, казалось, что здесь произошло кровавое убийство.

Август. Она проснулась: Эл стояла в дверях ее комнаты. На лестничной площадке горел свет. Колетт села.
— Сколько времени, Эл? В чем дело, что-то случилось?
Свет просачивался сквозь батистовую ночнушку Эл, подчеркивая ее гигантские ляжки.
— Надо собираться, — сказала она, как будто им надо было мчаться в аэропорт.
Эл подошла и встала у постели. Колетт потянулась и взяла ее за рукав. Как будто пустоту ущипнула.
— Это Диана, — сказала Эл. — Она умерла.
Колетт позже говорила, что никогда не забудет охватившую ее дрожь: словно ледяной ток, словно электрический угорь.
Эл язвительно фыркнула.
— Или, как говорится, скончалась.
— Самоубийство?
— Или несчастный случай. Она не хочет говорить. Дразнится до последнего, — ответила Эл. — Хотя, может, и не до последнего. С нашей точки зрения.
Колетт выпрыгнула из постели. Одернула футболку на бедра. А потом просто стояла и смотрела на Элисон; она не знала, что дальше делать. Эл повернулась и направилась вниз по лестнице, на секунду остановившись, чтобы включить отопление. Колетт побежала за ней.
— Уверена, все прояснится, — сказала Эл. — Когда это наконец произойдет.
— В смысле? Хочешь сказать, это еще не произошло? — Колетт прошлась рукой по волосам, и они поднялись светлым пушистым облаком. — Эл, мы должны что-то сделать!
— Например?
— Предупредить кого-нибудь! Вызвать полицию! Позвонить королеве?
Эл подняла руку.
— Тише, пожалуйста. Она садится в машину. Застегивает ремень безопасности — нет-нет, не застегивает. Они веселятся. Они беззаботны. Почему они едут в эту сторону? Боже, боже, да их целая толпа!
Элисон рухнула на диван, стеная и хватаясь за грудь.
— Ждать бессмысленно, — сказала она, перестав стенать, неожиданно ровным голосом. — Теперь мы долго ничего от нее не услышим.
— Тебе что-нибудь нужно? — спросила Колетт.
— Можешь подогреть мне молока и принести две таблетки парацетамола?
Колетт пошла на кухню. Холодильник обдал ее влажным ледяным дыханием. Наливая молоко в кастрюлю, она разлила немного, и огонь газовой горелки зашипел и слопал угощение. Она отнесла молоко Эл.
— Ой, таблетки, я забыла таблетки!
— Неважно, — сказала Эл.
— Нет, погоди, сиди, я сейчас принесу.
Эл посмотрела на нее слегка укоризненно.
— Мы ждем «скорую помощь». Нам уже ничем не поможет парацетамол.
В не признающей законов стране между жизнью и смертью все происходит так быстро. Колетт побрела наверх по ступенькам. Она чувствовала себя de trop.  Ее ноги были повсюду: шатающиеся, костлявые, бесцельные. Что мне делать? Вернувшись в спальню, она поправила одеяло, так опрятнее. Надела фуфайку; села на постель и ущипнула свою тощую бледную ляжку в поисках целлюлита. Внизу раздался приглушенный крик, но она не собиралась вмешиваться. Наверное, в таких случаях положено курить, думала Колетт; но она пыталась бросить. Вскоре она включила свой новый компьютер. Колетт собиралась подготовить бумаги, которые помогут извлечь выгоду из события. Каким бы оно ни оказалось.
Лишь после, все взвесив, она поняла, что ни на миг не усомнилась в словах Элисон. Конечно, от Эл новости поступали по частям, но так было даже интереснее. Через какое-то время радио на столе подтвердило правоту Эл. Событие действительно произошло в реальном мире; она перестала печатать и прислушалась. Огни, тоннель, удар, огни, тоннель, черная пелена, а потом что-то за ней: просвет и последняя ослепительная вспышка.  К рассвету ее распирало от ужаса и нечестивого веселья, а также бурлящего самодовольства; а чего, собственно, она ожидала, эта Диана? В этом было что-то очень правильное и предопределенное. Все закончилось так замечательно плохо.
Она скатилась по лестнице, чтобы проверить, как там Элисон, и увидела, что та раскачивается и стонет. Она спросила, может, включить радио, но Эл молча помотала головой. Она рванула назад, чтобы успеть к последним новостям. Компьютер жужжал и гудел, время от времени тихо вздыхая, как будто глубоко внутри операционной системы принцесса выплескивала свою историю. Колетт обеспокоенно положила ладонь на системный блок; она боялась, что машина перегреется. Лучше выключить, подумала она. Когда она снова спустилась вниз, Эл, похоже, впала в транс, Колетт могла лишь воображать, что разворачивалось перед ее глазами. Нетронутое молоко стояло рядом с ней, подернутое пенкой. Ночь выдалась теплая, но босые ступни Эл были синими.
— Почему бы тебе не поспать, Эл? Сегодня воскресенье. Никто не будет звонить в такую рань.
— Где Моррис? Так и не вернулся с вечера? Слава богу.
Страшно даже представить, какие неуместные шутки отпускал бы Моррис в этот траурный миг. Колетт хихикнула про себя. Она укутала Элисон в халат и задрапировала ее массивное тело малиновой накидкой из мохера. Она приготовила грелку, укрыла Эл одеялом, но та все дрожала. За следующий час лицо Эл словно выцвело. Глаза провалились. Она вертелась, и металась, и все время норовила свалиться с дивана. Эл как будто говорила, тихо-тихо, с людьми, которых Колетт не видела.
Радостное возбуждение Колетт уступило место страху. Она знала Эл всего несколько недель, а теперь разразилась эта гроза. Колетт представила, как пытается поднять Эл с пола за подмышки. Не получится. Надо будет вызывать неотложку. Что, если ей придется оказывать Эл первую помощь? Успеют ли врачи? «Пожалуйста, усни», — взмолилась она.
После озноба Эл бросило в жар. Она скинула одеяло. Грелка смачно плюхнулась на ковер. Облаченное в ночнушку тело Эл колыхалось, как бланманже.
В восемь зазвонил телефон. Одна из постоянных клиенток Эл жаждала посланий. Не разлепив глаза, Эл приподнялась с дивана и взяла у Колетт трубку. Колетт зашипела: «Особый тариф, особый тариф». Нет, сказала Эл, нет, я не общалась непосредственно с принцессой после ее гибели — но я ожидаю, что она постарается ко мне пробиться, как только соберется с мыслями. Если хотите встретиться на следующей неделе, я попробую втиснуть вас в расписание. Хорошо. Договорились. Она положила трубку, и тут же телефон зазвонил снова.
— Мэнди? — Она проартикулировала Колетт: «Мэнди Кафлэн из Хоува. Ну, Наташа». — Да,— согласилась она, — о, ужасно. — Мэнди что-то сказала. Эл ответила: — Ну, думаю, в процессе, нет? Нет, не думаю, что на этом этапе, нет. Вероятно, нет. — Эл замолчала: реплика Мэнди. Эл снова заговорила, бездумно разглаживая помятую ночнушку: — Ты же знаешь, как бывает, когда они уходят внезапно, они не знают, что происходит, пока кто-нибудь не расскажет им… Да, точно, слоняются целыми днями. Думаешь, Кенсингтонский дворец? — Она хихикнула. — Скорее уж «Харви Николз»… Нет, ладно, в общем, если услышишь что-нибудь о похоронах, свисти. Да знаешь, приболела немного. Нет, вообще-то не тошнило. Озноб и жар. Такой шок для Колетт, скажу я тебе. — Реплика Мэнди. — Она моя, ну, знаешь, моя, да как же это называется, мой новый личный помощник… Да, время удачное. Неделька будет что надо, верно? Без помощи мне не обойтись. Ладно, Мэнд. Увидимся. Целую. Пока-пока.
Эл положила трубку. Она вспотела.
— Ой, прости, Колетт, я сказала «помощник», а надо было сказать «партнер», я не хочу, чтобы ты думала, что я отношусь к тебе, ну, знаешь, покровительственно. Мэнди считает, принцесса вернется в Кенсингтонский дворец, будет бродить там, знаешь, сбитая с толку. — Она попыталась засмеяться, но вышло, скорее, тихое рычание. Эл приложила пальцы ко лбу, а когда отняла, с них капало.
— Эл, от тебя ужасно пахнет, — прошептала Колетт.
— Я знаю, — прошептала она в ответ. — Пойду приму ванну.
Открывая краны, Эл услышала, как свистит домофон. Пронзительно, похоже на птичий крик или шифр. Через минуту вломился Моррис. По воскресным утрам он обычно являлся с похмелья и не в духе, но, похоже, новости заставили его встряхнуться. Он колотил в дверь, выкрикивая пошлые шутки: «Какая разница между принцессой Ди и свернутым ковром? Ну-ка, отвечай, спорим, ты не знаешь, а? Какая разница между…»
Она закрылась на шпингалет. Опустилась в ванну: масло лаванды. Смыла зловоние смерти, хорошенько отскребла себя. Моррис просочился под дверь. Он стоял и плотоядно косился на нее. Его желтое лицо тонуло в облаках пара. Когда Эл вышла из ванной, все ее тело было испещрено бледными розовыми полосами, но особенно выделялись темные шрамы на бедрах, как будто ее высекли проволокой.

На следующей неделе Колетт узнала много нового о внезапных смертях. Эл сказала, главное, ты должна понять вот что: когда люди умирают, они не всегда знают, что умерли. Боль или память о боли, люди в белом, странные лица маячат над тобой, и лязг железа — как будто поезд сошел с рельс, но не рядом, а где-то за много миль.
— А что это за шум? — спросила Колетт.
— Миссис Этчеллс утверждает, что так скрипят врата ада.
— И ты веришь в это?
— Ад должен быть. Но я не знаю.
Огни, сказала она, звуки, ожидание, одиночество. Все расплывается перед глазами. Они думают, надо просто подождать и им уделят внимание, но никому нет до них дела. Иногда им кажется, что они в комнате, иногда — что в каком-то просторном месте на свежем воздухе, и тогда они думают, что их бросили на парковке. Иногда им кажется, что они в коридоре, лежат на носилках, но никто не приходит. Они начинают кричать, но все тщетно. Понимаешь, сказала она, на самом деле они умерли, а им кажется, что это больница.
Когда в мир иной переходят знаменитости, бывает, их поджидают духи-поклонники. Фанаты и, если умирает кто-то вроде Дианы, еще и предки; и часто этим предкам есть что сказать насчет того, как их земли были раздроблены, деньги профуканы, а портреты проданы с аукциона. К тому же на смерть знаменитостей сбегаются призрачные самозванцы, совсем как в мире живых, по ту сторону существуют двойники. Медиум ни на секунду не должен забывать об этом, иначе весь вечер на сцене полетит к чертям: налетят трибьют-группы и подражатели и начнут орать, что они — Элвисы, Ленноны, Гленны Миллеры. Время от времени прорывается какой-то чудак, утверждающий, что он — Иисус. Но, ну не знаю, сказала Эл, есть в его поведении что-то такое — ты просто понимаешь, что он не из древней Палестины. Во времена миссис Этчеллс, добавила она, еще не перевелись психи, считавшие себя Наполеонами. В те дни люди были лучше образованы, сказала она, они знали даты и битвы. Как ни странно, Клеопатра до сих пор в моде.
— А я не люблю работать с Клеопатрой, потому что…
— Потому что ты не работаешь с чужаками.
Эл объяснила ей, выбирая выражения. Она не работает с трущобами или районами вроде центра Слау. «Я не расистка, пожалуйста, не думай, просто с ними все так запутано». Дело не только в языковом барьере, добавила она, «но эти люди, эти расы, они верят, что живут не единожды. А значит, у них была не одна семья. Часто несколько семей, и, не знаю, просто становится…» Эл крепко зажмурилась и помахала пальцами улица, словно отгоняя комаров. Она вздрогнула при мысли, что откуда ни возьмись вынырнет какая-нибудь увешанная браслетами старуха с берегов Ганга и, заплутав во времени и пространстве, она не сможет приколоть ее к нужному тысячелетию.
Когда Колетт обращалась мыслями в прошлое, из конца августа девяносто седьмого в начало лета, когда они встретились… «Кажется, это называется „крутая кривая обучения“», — сказала она. Что мертвые могут быть одиноки, что мертвые могут быть сбиты с толку — все это стало сюрпризом для Колетт, которая лишь однажды беседовала с покойницей и никогда прежде особо не задумывалась о мертвецах, не считая того, что она надеялась — довольно вяло, — что им на том свете не так уж плохо. Теперь она понимала, что Эл не была вполне искренна с ней в те первые несколько недель. Не хватало ключевого звена между тем, что она говорила с помоста, и истинным положением дел. Эл приглаживала неприятную правду, прежде чем сообщить ее зрителям; утешительные сообщения, понимала Колетт, исходят не от медиума, но от торговки, от той части Эл, которая видела выгоду в ублажении публики. Невольно она восхищалась этим ее талантом, которым сама не обладала.
До смерти принцессы Колетт не была знакома с изнанкой работы медиума. Если забыть о Моррисе — бизнес как бизнес. Эл нуждалась в более современной системе связи, большей пропускной способности и производительности. Ей был необходим спам-фильтр для мозга, чтобы не читать нежелательных сообщений от мертвых; и раз уж Колетт не могла его предоставить, она должна была, по крайней мере, контролировать, как Эл управляется с этими сообщениями. Она пыталась рассматривать Эл как проект, а себя — как руководителя проекта. К счастью, у нее был большой опыт в организации конференций — потому что, конечно, Эл сама была чем-то вроде конференции. Переехав к Эл, Колетт весьма ловко порвала со своей прежней жизнью — с чистого листа, сказала она себе. Тем не менее она ожидала, что бывшие коллеги выследят ее. Она мысленно репетировала, что скажет им. Я нахожу свою новую роль непривычной, важной и перспективной, сказала бы она. Больше всего мне нравится независимость. Сверх того, у нас прекрасные личные отношения; я бы описала свою новую начальницу как особу заботливую и профессиональную. Не скучаю ли я по ежедневной работе в офисе? Следует признать, я никогда не засиживалась в офисе, командировки были неотъемлемой частью моих служебных обязанностей. Только подумайте, чего я лишилась: никаких сплетен у питьевого бачка, никаких межведомственных склок, никаких сексуальных домогательств, никакого кто-сегодня-круче-вырядился. Конечно, я должна быть элегантна, я ведь общаюсь с клиентами, но до чего же приятно самовыражаться, следуя собственному чувству стиля. И это более или менее резюмирует все выгоды моего нового положения; я играю роль, которая позволяет мне максимально раскрыть свои таланты, и каждый день — новую.
Увы, все эти замечательные слова были растрачены впустую. Никто так и не разыскал ее, не считая Гэвина, который позвонил однажды вечером, чтобы похвастаться своей годовой премией. Колетт словно перестала существовать.
Но после той жуткой ночи в конце августа она не могла больше обманывать себя, будто работа на Эл — следующий этап ее карьеры. Какую вообще должность она занимает? На следующий день она, Колетт, усадила подругу для разговора и сказала, Эл, ты должна быть честна со мной.
— Я все понимаю, Кол, я и сама об этом думала, — сказала Эл. — Тебя мне сам Бог послал, не знаю, как я раньше справлялась. Никогда не думала, что смогу уговорить кого-нибудь переехать ко мне, а ты же видишь, в такие тяжелые моменты я нуждаюсь в круглосуточной заботе. — Всего за полчаса до этого Эл вырвало прозрачной слизью, зловонный пот снова покрыл пленкой ее лицо. — Думаю, нам надо обговорить новые условия, как насчет доли прибыли?
Колетт покраснела до корней волос.
— Я не имела в виду деньги, — сказала она. — Я не имела в виду, что ты нечестна со мной в этом отношении. Я — спасибо, Эл, в смысле, хорошо быть нужной. Я знаю, что в финансовом плане ты не обманываешь меня. Я говорила не об этом. Я к тому клоню, что, по-моему, ты рассказала мне о своей жизни далеко не все. Да, о Моррисе я знаю. Теперь знаю, но, когда я нанималась на службу, ты умолчала, что мне придется работать с призрачным карликом-сквернословом, это стало для меня неожиданностью. И, знаешь, хватит с меня скверных сюрпризов. Ты же понимаешь, о чем я? Я знаю, у тебя благие намерения. Ты щадишь мои чувства. Как щадишь чувства клиентов. Но, Эл, я же не клиентка. Я твой друг. Я твой партнер.
— Хочешь спросить, как я это делаю? — сказала Элисон.
— Да, вот именно. Именно это я и хочу спросить.
Колетт приготовила ей имбирный чай, и Эл заговорила о вероломстве мертвых, об их фрагментарной, проникающей природе, о том, как они дематериализуются, оставляя на память кусочки себя, или запутываются у тебя во внутренностях. Она рассказала о своем остром слухе и голосах, которые слышала в стене. О склонности мертвых привирать и фантазировать. Об их эгоизме и ограниченности. И просто общей бестолковости.
Колетт не была удовлетворена. Она потерла глаза, почесала лоб. Она замерла и уставилась на Элисон, когда увидела, что та сочувственно ей улыбается.
— Что? Почему ты улыбаешься?
— Моя подруга Кара сказала бы, что ты открываешь третий глаз.
Колетт ткнула пальцем себе между бровей.
— Тут нет глаза. Только кость.
— А за ней мозг, надеюсь.
— Не то чтобы я тебе не верила, — сердито заговорила Колетт. — Я верю. Мне приходится верить в то, что ты делаешь, потому что я вижу это своими глазами, вижу и слышу тебя, но как могу я верить, если это противоречит законам природы?
— Ах, законам, — сказала Эл. — А ты уверена, что они до сих пор существуют? По-моему, в наши дни творится сущий бардак.

Они договорились устроить в субботу, день похорон принцессы, вечернее шоу в центральных графствах, крупную спиритическую ярмарку в краях, где подобные мероприятия только-только начали приживаться. Мэнди Кафлэн сказала Эл по телефону:
— Отказываться — стыд и срам, дорогуша. Возьми в машину пакет, если тебя до сих пор подташнивает. Ты же знаешь, если сейчас соскочишь, потом они заломят полную цену за палатку и какая-нибудь шарлатанка из Бирмингема немедленно займет твое место. Ну так как, справишься? Вот и умница. Как по-твоему, миссис Этчеллс приедет?
— О да. Она любила Диану. Она будет ждать контакта.
— Радости материнства, — съязвила Мэнди. — Конечно. Возможно, Ди явится и даст ей знать, что была на сносях. Но как миссис Этчеллс доберется до Ноттингема? Вдруг поезда отменят из-за траура? Ты же недалеко живешь — может, подбросишь ее?
Эл понизила голос:
— Я не хочу крысятничать, Мэнди, но за миссис Этчеллс водятся грешки: она, ни с кем не посоветовавшись, сбивает цены на гадание Таро, демпингует, переманивает клиентов. Колетт сама слышала.
— Ах да. Эта женщина, Колетт. Кто она, Эл? Где ты ее нашла? Она медиум?
— Боже, нет, конечно. Она моя клиентка. А раньше была твоей.
— Правда? И когда же?
— В прошлом году, точнее не скажу. Она приезжала в Хоув с парой запонок. Хотела узнать, кто ее отец.
— И кто же?
— Ее дядя.
— А, одна из этих. Не могу припомнить ее лица. — Мэнди говорила нетерпеливо. — И что, она на меня злится?
— Нет. Не сказала бы. Хотя она довольно скептична. Местами.
Эл вежливо отделалась от подруги. Она положила трубку и замерла, глядя на телефон. Правильно ли я поступила, взяв на работу Колетт? Мэнди, похоже, не в восторге. Возможно, я действовала импульсивно и скоро раскаюсь? Она едва не перезвонила Мэнди, чтобы спросить совета. Мэнди знает, что почем, она прошла суровую школу, выставила из дома любовника на ночь глядя и всю его компанию заодно — какого-то дохлого друида, который въехал вместе с парнем, и целую кучу кельтских духов, привыкших жить в пещерах, а не в Хоуве. Выметаются, значит, Луг, Трог и Глуг со своими чертовыми котлами и копьями, а с ними и медиум Саймон, и его вонючие подштанники сыплются из окна второго этажа, статуя Великого учителя Морфесы плюхается в канаву, жезл отламывается, а папка со счетами за последний квартал несется, словно летающая тарелка, прямо к морю, и парочка не обналиченных чеков аннулируется под острым каблуком Мэнди.
Так всегда бывает с теми, кто опрометчиво завязывает отношения с коллегой. Проблема не в том, совместимы ли вы двое, — проблема в багаже, который вы тащите за собой, в ваших свитах, в том, будут ли они воевать, оставляя за собой разоренные земли, молотить друг друга культями и клацать обломками зубов. Эл потянулась было к трубке, но отдернула руку: она не хотела, чтобы Колетт услышала, и поговорила с Мэнди мысленно.
Я знаю, это плохо, встречаться с кем-то из своих, но некоторые считают, что связаться с клиентом — еще хуже…
Связаться?
Ну, не в сексуальном плане. Но это все равно отношения, не отрицай. Если она с тобой живет, значит, у вас отношения. Бог свидетель, как нам нужен кто-то, с кем можно поговорить, но…
Но разве можно говорить с клиентами?
Да, в этом-то и проблема. Разве они могут понять, каково тебе? Разве они вообще могут хоть что-то понять? Ты пытаешься объяснить, но чем больше стараешься, тем хуже выходит.
Они не понимают слов, верно? И не говори, родная. Они не понимают, чем ты живешь.
Ты произносишь что-то совершенно очевидное, а они смотрят на тебя как на сумасшедшую. Ты повторяешь, но теперь это кажется безумием уже тебе. Слова теряют смысл, если повторить их сотни раз.
К тому же ты платишь за аренду. По ипотеке, неважно. Это не страшно, пока все пучком, но малейшая стычка, и они начинают швырять упреки тебе в лицо, ах, ты водишь меня за нос, и вокруг тебя все эти люди, которых я не вижу, откуда ты это обо мне знаешь, ты что, читаешь мою почту — господи, да на кой мне читать их чертову почту? Как будто я и без того их насквозь не вижу. Говорю тебе, Эл, как-то раз я связалась с клиентом, позволила ему переехать ко мне, и это был ад. Уже через неделю я выяснила, что он просто хотел меня использовать. Заполни купон футбольного тотализатора. Выбери, на какую лошадь поставить в Пламптоне.
Да, я объяснила Кол, я ей прямо сказала, что не умею угадывать лотерейные номера.
И как она отреагировала?
Думаю, она в состоянии это понять. В смысле, она умеет считать. Думаю, она понимает, что всему есть предел.
Это она сейчас так говорит. Но честное слово, когда ты пускаешь их к себе, они как пиявки, они как — да неважно, короче, они сосут твою кровь круглые сутки. Вообще-то мама говорила об этом. Она предупреждала меня, точнее, пыталась предупредить, но кто слушает матерей? Ты знаешь, что я родилась в ту ночь, когда застрелили Кеннеди? Черт, выдала свой возраст! (Мэнди, в воображении Эл, надтреснуто засмеялась.) От тебя, Эл, ничего не утаишь! Дело в том, что моя мама — как ты знаешь, она тоже была Наташей, медиумом звезд, а бабка моя была Наташей, медиумом царей, — так вот, мужчина, с которым она жила, когда я родилась, он сказал, разве ты об этом не знала, куколка? Ты что, не могла как-то предотвратить от этого? Редкостный был грамотей. Мама ответила, мол, а что я, по-твоему, должна была сделать, позвонить в Белый дом, когда у меня ноги растопырены, а морщинистая старая монашка орет прямо в ухо «тужься, мамочка, тужься»?
Монашка? Элисон была удивлена. Ты что, католичка, Мэнди?
Нет, православная. Но ты поняла, о чем я, верно? Об отношениях с мирянами. Они ожидают слишком многого.
Да, я знаю. Но, Мэнди, мне нужен кто-то, кто-то близкий. Подруга.
Конечно нужен. Голос Мэнди смягчился. Подруга. Подруга-соседка. Я не сужу тебя. Бог свидетель. Всякое бывает. Живи и давай жить другим. Кто я такая, чтобы читать тебе мораль? Ах, Эл, расскажи мне все. Мы же сто лет друг друга знаем. Ты не можешь жить без любви, нет, не можешь.
Мэнди, ты что-нибудь знаешь об анальных забавах лесбиянок? Нет? И я нет. И о других забавах я тоже ничего не знаю. Когда Моррис поблизости, мне скорее нужно, чтобы кто-то прикрывал мой зад. Знаешь, что они делают, да? Проводники, когда ты спишь. Ужас-ужас. Скрипят дверью, потом хватают одеяло, и волосатая лапа стягивает покрывало. Я знаю, ты думала, что Луг и Глуг пытались провернуть это, хотя из-за того, что принимала снотворное, говоришь, что проснулась в некотором раздрае и подозреваешь, что это вполне мог быть и Саймон, судя по запаху. Черт его знает, правда? Кто тебя изнасиловал. Дух или не дух. Особенно если у твоего парня маленький член. Я совершенно уверена, что Моррис, когда дело доходит до этого, ничего не может — по крайней мере со мной. Но как же меня бесит вся эта сомнительная мужественность, все это пиво, отрыжка, чесание пуза, бильярд, и дротики, и мелкое хулиганство, аж мочи нет. Тебе-то хорошо, я знаю, ты вышвырнула друида, Луга и Глуга, но они-то принадлежали медиуму Саймону, а Моррис — это мой крест. Вот мне и подумалось, каково это будет с таким партнером, как Колетт, деловым партнером, я надеялась — да ладно, что уж, — я мечтала, я хотела вырваться из Олдершота, из своего детства, подальше от матери, в места почище, перебраться в изобильный край пригородов Беркшира или Суррея, в мир бизнесменов и предпринимателей — вообразить, как умирают богатые и умные. Вообразить, каково это, быть системным администратором, у которого упал сервер, или финансовым директором, просадившим последний грош, или начальником отдела кадров в конторе, которой больше не нужны работники.

Когда она собирала вещи для поездки в Ноттингем, вошла Колетт. Эл в одной футболке склонилась над чемоданом. Колетт впервые увидела ее бедра сзади.
— О боже, — сказала она. — Ты сама это сделала?
— Сама?
— Как Ди? Порезала себя?
Элисон снова занялась чемоданом. Она была озадачена. Ей прежде никогда не приходило в голову, что она могла сама причинить себе вред. Возможно, я сама это сделала, подумала она, а потом просто забыла; я так много забываю, столько всего ускользает от меня. Прошло немало времени с тех пор, как она в последний раз думала о шрамах. Они краснели в горячей ванне, а в жаркую погоду кожа вокруг зудела. Она старалась не смотреть на них, что было несложно — достаточно просто избегать зеркал. Но теперь, подумала она, Колетт все время будет обращать на них внимание. Лучше мне выдумать что-нибудь, потому что она захочет узнать ответ.
Она ткнула пальцем в изуродованную плоть, кожа была мертвой и холодной. Она вспомнила слова Морриса: мы показали тебе, на что способен нож! И впервые она подумала: о боже, теперь я понимаю, так вот чего я век не забуду, вот какой урок я получила.

Шесть

Когда они ехали на север, Колетт спросила:
— Ты в детстве когда-нибудь казалась себе принцессой?
— Я? О боже, нет.
— А кем ты себе казалась?
— Уродиной.
А теперь? Вопрос повис в воздухе. В этот день хоронили Диану, и дорога была практически пустой. Эл плохо спала. За стеной спальни квартиры в Уэксхэме Колетт слышала, как она бормочет, как утробно стонет матрас, на котором все ворочается и ворочается Эл. Она спустилась в половине восьмого и стояла на кухне: укутанная в халат, волосы выбились из бигуди.
— Пора выезжать, — сказала она. — Обгоним гроб.

К половине одиннадцатого толпы собрались на эстакадах по всей М1 до развязки 15А, чтобы посмотреть, как мертвая женщина проследует на свое фамильное кладбище. Полицейские выстроились вдоль пути кортежа, словно ожидая какого-нибудь ЧП: шеренги мотоциклов и кордоны патрульных машин. Утро было прохладным и ясным — прекрасная сентябрьская погода.
— Забавно, — сказала Колетт. — Всего две недели прошло с тех ее снимков в бикини на яхте Доди. И все мы говорили, ну и шлюха.
Эл открыла бардачок и выудила «КитКат».
— Это на крайний случай, — возмутилась Колетт.
— Он как раз наступил. Я не смогла позавтракать. — Она мрачно грызла шоколад, ломтик за ломтиком. — Если бы Гэвин был принцем Уэльским, — спросила она, — как думаешь, ты бы приложила больше усилий, чтобы сохранить ваш брак?
— Наверняка.
Колетт следила за дорогой; рядом с ней Элисон через плечо любовалась Моррисом на заднем сиденье, он дрыгал короткими ножками и распевал попурри из патриотических песен. Когда они проезжали под мостом, на них сверху уставились полицейские, их лица плыли потными розовыми блинами над тускло фосфоресцирующими жилетами. Коротко стриженные парни — из тех, что обычно не прочь швырнуть кирпич в ветровое стекло, — сейчас потрясали в недвижном воздухе пучками гвоздик. Перед ними мелькнула драная серая простыня. На ней прописными алыми буквами, словно кровью девственницы, было накалякано: «ДИАНА — КОРОЛЕВА СЕРДЕЦ».
— Стоило бы проявить к ней побольше уважения, — поморщилась Элисон. — А не размахивать своим старым постельным бельем.
— Грязным бельем, — уточнила Колетт. — Она любила полоскать свое грязное белье… Все возвращается рано или поздно. — Милю или две они проехали в тишине. — В смысле, не так уж это все неожиданно. Ты ведь не думала, что она долго протянет? Ей не хватало стойкости. Будь она обычной женщиной, закончила бы как одна из тех шлюх, чьи руки и ноги находят в камере хранения, а голову — в мусорном баке в Уолтемстоу.
— Ш-ш-ш! — одернула ее Эл. — Не исключено, что она слушает. Она еще не ушла, знаешь ли. По крайней мере, постольку-поскольку дело касается меня — то есть нас.
— Как по-твоему, ты можешь получить сообщение от Доди? Ах да, я забыла, ты же не работаешь с нацменьшинствами.
У каждой эстакады они смотрели вверх. Толпы сгущались. На границе с Нортгемптонширом они увидели мужчину в кожаной куртке, размахивающего звездно-полосатым флагом. Автостопщики, пристроившиеся на съездах с магистрали, повязали черные ленты на рукава. Элисон подпевала Моррису, который затянул «Землю наших отцов». Она пыталась отыскать в себе лояльность — лояльность, сострадание, что угодно помимо банальной усталости при мысли о хлопотах, которые доставит ей Диана.
— Зато, — сказала Эл, — она боролась с противопехотными минами.
— Тоже мне подвиг, — фыркнула Колетт. — Куда все, туда и она. Я понимаю, если бы она боролась с… дельфинами.
Молчание повисло в машине, и только Моррис на заднем сиденье перешел к «Выкатывай бочку». Вертолет пронесся над головой, следя за практически пустой дорогой.
— Мы слишком рано, — сказана Колетт. — Нас не пустят в номер. Не хочешь остановиться пописать? Или позавтракать как следует? Справишься с жареной пищей?
Эл подумала, когда я проснулась ночью, мне было так холодно. Это от холода чувствуешь себя больной или из-за болезни тебя пробирает озноб? От таких дней хорошего не жди — тошнота, судороги, одышка, лихорадочный пульс, гусиная кожа и свинцовый цвет лица.
— Пять миль осталось, — сказала Колетт. — Ну так что, делаем остановку? Давай решай, да или нет?
Моррис немедленно перестал петь и начал умолять сделать привал. Он проявлял нездоровый интерес к мужским туалетам: когда он залезал обратно в машину после остановки на заправке, от каучуковых подметок его ботинок несло мочой и цветочным дезинфицирующим средством. Он любил слоняться вокруг припаркованных машин, откручивать колпаки с колес и катить их, как обручи, между ног возвращающихся автовладельцев. Он складывался пополам от смеха, когда его жертвы замирали, разинув рот, при виде металлических дисков, самовольно меняющих траекторию и с лязгом падающих в кучу одноразовой посуды у мусорных баков. Иногда он заходил в магазин и бросал на пол газеты или швырял порножурналы в корзинки респектабельных папаш, стоящих с отпрысками в очереди за гигантскими пачками чипсов. Он запускал лапу в развесные сладости и набивал ими пасть. Он хватал с полок с припасами в дорогу клетчатые коробки песочного печенья с шоколадной крошкой или традиционную дорожную помадку; потом жевал, плевался и орал, что это бабская хавка, и шел на парковку для грузовиков, где настоящие мужики хлебали крепкий чай. Он неизменно надеялся встретить кого-нибудь из знакомых, Айткенсайда, или Боба Фокса, или даже гребаного Макартура. «Хотя, если я увижу Макартура, — говорил он, — проклятый жулик пожалеет, что родился на свет, я зайду с той стороны, на которую он крив, и откручу ему башку». Он сновал среди грузовиков, запрыгивал на бамперы, чтобы отломать дворники; через просветы в фестончатых шторах подглядывал в номера, где татуированные водители храпели на подушках в цветочек и руки теребили одинокие мошонки. Ах ты, бедная малютка, глумился Моррис, и иногда мужчина стряхивал дремоту, рывком садился, и на секунду ему казалось, что он видел в окне желтое лицо с растянутыми в ухмылке губами, обнажающими желтые клыки, как у обезьяны за стеклом в зоопарке. Мне снился сон, говорил себе мужчина, мне снился сон, с чего бы это?
Истина заключалась в том, что он отчаянно нуждался в друге; разве это жизнь, отсиживаться в бабском царстве, где только и делают, что кудахчут да сочиняют рекламные листовки. «О, что бы нам такое нарисовать, — передразнил он, — цветочек, может быть, да, цветочек, розочку, еще неплохо бы голубя мира, как насчет голубя мира с розочкой во рту? — Потом вступает высокий невыразительный голос Колетт: — Клюв, Элисон, у птиц не рот, а клюв. — Снова Элисон: — Нет, клюв мне не нравится, лучше носик, должен у голубей быть носик? — И ворчание Колетт: — Может, ты и права». «Должен у голубей быть носик? — верещал он со спинки дивана. — Еще как должен, да мне весь этот сраный мир должен, я все знаю о долгах, Айткенсайд должен мне пони, чертов Билл Древкокач мне должен, я покажу ему Лебедя, блин, из Эйвона, я поставил за него два шиллинга в Донкастере чисто из вежливости, давай, говорит он, давай разделим выигрыш, Моррис, говорит он, если она придет первой, и она пришла, блин, первой, она летела, как будто за ней черти по пятам гнались, она сдохла через два часа в своем фургоне, ну и что, мне-то какое дело, где моя пятерка? А он и объясняет, ох, Моррис, проблема в том, что я мертв, проблема в том, что распорядитель скачек устроил расследование, проблема в том, что мой карман протерся до дыр, проблема в том, что монета, должно быть, выпала из кармана моих панталон и чертов Кид зацапал ее, а я говорю, ну так беги за Кидом и переломай ему ноги, или я сам переломаю, а он говорит, проблема в том, что он тоже мертв и ног у него нет, а я говорю, Уильям, старина, кончай выпендриваться, переломай ему то, что от них осталось».
Когда он думал о долгах, в которые влез сам, о нанесенных увечьях и о том, что по праву принадлежит ему, то, взволнованный, бежал за Элисон — своей хозяйкой, своей госпожой. Эл, как правило, была на кухне, делала бутерброды. Он жаждал переложить на нее груз несправедливости, но она говорила ему, убирайся, Моррис, не трогай своими грязными лапами мой обезжиренный чеддер. Ему нужна была мужская жизнь, мужская компания, и он таскался по грузовым парковкам, размахивая руками, жестикулируя, стараясь отыскать своих приятелей, делая тайные знаки, как мужчина мужчине, мол, пора устроить перекур и почесать языком, я одинок, мне нужна компания, но это не значит, что я из таких.  Чертов Древкокач был из таких, если хочешь знать, говорил он Элисон, а она отмахивалась, мол, кто? Ну, этот в панталонах, отвечал он. Да ладно, я не вчера родился, если кто так выставляет ляжки напоказ, он точно голубой. Да кто же, повторяла она, подбирая кусочек сыра пальцем, и он отвечал, да Древкокач же, он чертовски знаменит, ты наверняка о нем слышала, у него до хрена денег, он прогремел на весь свет, а что досталось мне? Он даже не вернул мою ставку. Зажал мои два шиллинга.
Так что он крутился между столиков в закусочной для дальнобойщиков, приговаривая: «Извиняй, парень, извиняй, парень, — он ведь не хотел показаться невежливым, — ты не видел тут Айткенсайда? Он водит грузовик в сорок две тонны, а на спине у него вытатуирована восточная плясунья, обзавелся ей в Египте, служил на заморской базе, наш Айткенсайд. А на бедре у него русалка, но ты не думай, я его бедра не видел, я не из таких, пойми меня правильно». Но как бы он ни пытался привлечь их внимание, сколько бы ни заглядывал им в лица, сколько бы ни встревал между ними и их обильными завтраками, они неизменно игнорировали его, третировали его, пихали его локтями и впадали в глухую несознанку. И безутешный Моррис брел наружу, на свежий воздух, пожирая украденную сосиску, и это они называют сосиской, это не сосиска, а говно американское, где это видано — сосиска без кожуры? И скользил средь цистерн и грузовиков на своих каучуковых подошвах, выкрикивая: «Айткенсайд, Макартур, вы здесь, ребята?»
По правде говоря, он собирался хорошенько избить их, после чего можно было пойти на мировую. Они ведь тоже были мертвы, но, по-видимому, жарились в аду на разных сковородках. А на грузовых парковках мертвых они пока не сталкивались. Он чесал подбородок, обдумывая свои грехи. Потом пробирался между машин, карабкался, отстегивал брезент, сдергивал мятую ткань, чтобы взглянуть на груз. Как-то раз глаза посмотрели на него, и эти глаза были живыми. Другой раз глаза посмотрели на него, и эти глаза были мертвыми, закатившимися и твердыми, как желтые мраморные шарики. Когда он видел глаза, то поспешно цеплял брезент на место. Если только трос не вырывался у него из рук. Такое случалось.
А эти глупые шлюшки, которые сейчас прихорашивались в женском туалете, он думал о них с презрением: ах, Колетт, не хочешь ли огурчик на тост? Ты у меня получишь огурчик, детка, мысленно обещал он. Но если он слишком долго болтался среди мужчин, если ему приходило в голову, что бабы могут уехать без него, сердце его угрожало вырваться из иссохшей груди: подождите меня! И он стремглав мчался обратно, насколько вообще мог мчаться, его ноги были переломаны в нескольких местах и плохо срослись, так вот, он мчался назад, со свистом ввинчивался — чертов центральный замок! — в воздухозаборник и плюхался на заднее сиденье, сопя, задыхаясь, сбрасывал ботинки, а Колетт — эта доска — жаловалась на запах. Он осторожно заползал и в его собственные ноздри: бензин, лук и потные мертвые ноги.
Если же его госпожи не успевали вернуться из туалета, он не сидел в одиночестве и не ждал их. Он проникал в другие машины, отвязывал детские сиденья, откручивал головы плюшевым зверушкам, висевшим на задних окнах, раскручивал плюшевые кости. Но когда новые шалости уже не шли на ум, он просто садился на землю, один, под колеса. Он жевал губу и тихо напевал себе под нос:

У Гитлера яйцо одно,
У Гитлера яйцо одно,
Ему мамаша откусила,
У Кэпстика нет и того.

Хозяйка не любит, когда я пою это, бормотал он. Наверное, она не любит, когда ей напоминают. Думая о старых добрых деньках в Олдершоте, он засопел. Конечно, она не любит, когда ей напоминают, конечно, она не любит. Он поднял взгляд. Женщины приближались, хозяйка катилась к нему, ее подруга подпрыгивала, трещала как сорока и крутила ключи от машины. Аккурат вовремя он скользнул на заднее сиденье.
Он устроился поудобнее. Спина Элисон окаменела, ноздри Колетт раздулись. Моррис беззвучно засмеялся: она думает, что не видит меня, но настанет время, и она увидит, она думает, что не слышит меня, но она услышит, она не знает, от меня ли это воняет, но ей не нравится думать, будто воняет от нее. Моррис приподнялся и испустил залп мощного капустного духа. Колетт повернула под знак съезда. Над придорожным мотелем болтался приспущенный флаг.
На развязке 23 перед ними втиснулся грузовик со снопами соломы. Сухие пучки летели им навстречу, по пустой серой дороге, назад, к югу. Утро затягивало облаками, небо мерцало холодом. Солнце, ухмыляясь, спряталось за тучу. Когда они свернули с М1 на А52, колокола возвестили окончание минуты молчания. В пригородах Ноттингема шторы были задернуты.
— Мило, — сказала Элисон. — Так уважительно. Так старомодно.
— Не будь дурой, — отозвалась Колетт. — Просто солнце мешает смотреть телик.

Они въехали на гостиничную парковку, и Колетт выпрыгнула из машины. На ее место скользнул призрак женщины. Она была маленькой, старой и бедной и, казалось, крайне удивилась, обнаружив себя за рулем автомобиля. Бабулька тыкала в приборную панель и повторяла, ух ты, это что-то новенькое, вы ими торгуете, мисс? Простите, простите, сказала она, вы знаете Морин Харрисон? Я всего лишь ищу Морин Харрисон.
Нет, добродушно отозвалась Эл, но непременно сообщу вам, если наткнусь на нее.
Дело в том, что Морин Харрисон была моей подругой, принялась объяснять маленькая женщина, дружба навек, знаете ли. Жалобная нотка прорезалась в ее голосе, бледная и ностальгическая, точно лунный свет в тумане. Морин Харрисон была моей подругой, понимаете, и я ищу ее уже тридцать лет. Простите, простите, мисс, вы не видели Морин Харрисон?
Эл вылезла на улицу.
— Это машина Мэнди, она тоже рано. — Эл огляделась. — А та — Мерлина. Похоже, Мерлен через «е» тоже здесь, боже мой, я вижу, его старый драндулет попал в очередную переделку. — Она кивнула в сторону блестящего новенького минивэна. — А на этом приехали белые колдуньи из Эгхэма.
Колетт достала вещи из багажника. Элисон нахмурилась.
— Я давно собиралась сказать. Давай-ка пройдемся по магазинам, если ты не против. Мне не кажется, что твоя спортивная сумка производит должное впечатление.
— Это дизайнерская вещь! — заорала Колетт. — Спортивная сумка? Да я с ней всю Европу облетела. Бизнес-классом.
— Дизайнерская? А вид такой, как будто ты ее на рынке покупала.
Пререкаясь, они отметились у портье. Номер оказался обычной коробкой на третьем этаже с видом на зеленые мусорные баки у черного хода. Моррис прошелся по комнате, обживаясь, безнаказанно засовывая пальцы в розетки. Из-за стены доносился ритмичный стук, Элисон сказала:
— Это, наверное, Ворон, практикует свою кельтскую сексуальную магию.
— А что с миссис Этчеллс, ее в итоге кто-нибудь подбросил?
— Сильвана отправилась за ней. Но она попросила, чтобы ее высадили в какой-то семейной гостинице в Бистоне.
— Деньжат не хватает, а? Ну-ну. Старая врунья.
— О, думаю, дела у нее в порядке, она много гадает по почте. Некоторые клиенты ходят к ней годами. Нет, она просто утверждает, что крупные отели слишком безликие, ей нравятся семейные дома. Ты же знаешь ее. Она гадает по чайным листьям и оставляет свою рекламку. Подкатывает к хозяйке. Иногда с нее даже не берут денег за постой.
Колетт вытащила пачку новых листовок Эл из коробки. Они выбрали бледно-лиловый цвет и текст, который гласил, что Элисон — «один из самых прославленных медиумов современной Британии». Эл из скромности возражала, но Колетт парировала, а что, по-твоему, я должна написать? «Элисон Харт, слегка известная в окрестностях А4»?

Расписание было следующим: обычная ярмарка сегодня вечером, в субботу, а завтра — грандиозное представление, избранные получат по сорок минут на сцене, в то время как остальные смогут принимать клиентов в боковых комнатах.
Место действия — старая начальная школа, следы насилия еще виднелись на обшарпанных кирпичных стенах. Шагнув за порог, Эл вздрогнула. Она сказала:
— Как ты знаешь, мои школьные годы счастливыми не назовешь.
Она растянула губы в улыбке и вприпрыжку поскакала между столами, сияя направо и налево при виде коллег на рабочих местах.
— Привет, Энджел. Привет, Кара, как дела? Это Колетт, мой новый помощник и партнер.
Кара, которая раскладывала Палочки скандинавской мудрости, подняла жизнерадостное личико.
— Привет, Элисон. Смотрю, ты ни на фунт не похудела.
Пошатываясь, вошла миссис Этчеллс с коробкой барахла в руках:
— Ох, ну и поездка! Что за день после прошлой ночи!
— У вас молодой любовник, миссис Этчеллс? — Кара подмигнула Эл.
— Я, знаешь ли, всю ночь провела с принцессой. Сильвана, дорогая, помоги мне оформить стол.
Сильвана, выгнув нарисованные карандашом брови и зашипев сквозь зубы, бросила пакеты и встряхнула алое покрывало миссис Этчеллс. В воздухе уже стоял запах масляных ламп.
— Лично я, — сказала она, — и словечка не услышала от Ди. Но миссис Этчеллс утверждает, будто была с ней и говорила о радостях материнства.
— Могу представить, — отозвалась Мэнди.
— Так это твоя помощница, Элисон? — Сильвана осмотрела Колетт, а затем — Элисон, оскорбительно медленно, как будто ей пришлось делать это по частям. Они злятся, подумала Эл, они думают, раз я завела Колетт, значит, я гребу деньги лопатой.
— Вроде да. Наверное, — произнесла она. — Мастерица на все руки, секретарь, бухгалтер, водитель, такие дела. На дороге одиноко.
— О да, одиноко, — согласилась Сильвана. — Кстати, если тебе не хватает компании на шоссе, могла бы заехать в Олдершот и забрать свою бабулю, а не вешать ее на меня. Это твоя новая реклама? — Она взяла листовку и поднесла ее к самому носу: медиумы не носят очков. — Мм,— промычала она. — Это ваша работа, Колетт? Очень неплохо.
— Я собираюсь сделать сайт Элисон в Интернете, — сообщила Колетт.
Сильвана бросила листовку на столик миссис Этчеллс и принялась водить руками вокруг Колетт, чтобы прощупать ее ауру.
— О боже, — сказала она и ушла.

Семь часов. По расписанию закрытие в восемь, но нынче повезет, если удастся смыться в половине девятого; уборщица уже ошивается поблизости, таскает пылесос взад-вперед по коридору. Но что же делать с клиентами — выставить, заморенных и зареванных, на улицу? Почти все они сегодня говорили о Ди; многие не выдерживали и рыдали, положив локти на стол, распихав талисманы пикси и крошечные медные кимвалы, чтобы выплакаться с комфортом. Она была совсем как я, она была мне как подруга. Да, да, да, соглашалась Эл, как и она, вы обречены на страдание, о да, да, да, я обречена. Вы любите развлечения, о да, я всегда любила танцевать. Я думаю о двух ее сыновьях, у меня тоже было бы два сына, если бы второй не уродился девочкой. Диана, как и я, была Рак по гороскопу, я родилась под знаком Рака, это значит, что мы в панцире, но внутри — мягкие, наверное, потому ее так и прозвали, а? Я никогда об этом не думала, призналась Эл, но вы, вполне возможно, правы. Я думаю, ее сделали козлом отпущения. Она явилась мне прошлой ночью во сне в виде птички.
В их горе было что-то прожорливое, что-то злорадное. Эл не мешала им рыдать, соглашалась с ними, скармливала им их собственные слова и иногда повторяла «ну-ну»; ее взгляд блуждал по залу в поисках заговорщиков. Колетт бродила среди столиков и прислушивалась. Я должна попросить ее не делать этого, подумала Эл, по крайней мере, не так явно. Враждебность так и тянется за ней хвостом; лишь бы они не возненавидели меня, молилась Эл.
Дело в том, что среди экстрасенсов принято отсылать клиентов друг к другу, работать группками, делиться обязанностями, сильными и слабыми сторонами: увы, дорогая, сама я не медиум, но видите Еву вон там, в углу, помашите ей ручкой и скажите, что вы от меня. Они передают друг другу записки, от столика к столику — отборные лакомства, интимные подробности, чтобы производить впечатление на клиентов. И если по какой-то причине ты выпал из этого круга, тебя могут перестать рекомендовать, тебя могут выжить. Когда коллеги отворачиваются от тебя, дело дрянь.
— Да, да, да, — вздохнула она, поглаживая пятнистые ладони, которые только что читала. — Что ни делается, все к лучшему. И я уверена, что юный Гарри с возрастом станет больше походить на отца. — Женщина выписала ей чек за три услуги: хиромантию, хрустальный шар и общее ясновидение. Когда она отрывала его, последняя жирная слеза выкатилась из ее глаза и плюхнулась прямо на идентификационный код банка.
Женщина отошла, и другая клиентка на секунду задержалась у ее стола:
— Вы знакомы с ведической хиромантией или только с обычной?
— Боюсь, только с обычной, — призналась Элисон. Женщина фыркнула и пошла прочь. — Можете поговорить с Сильваной… — начала было Элисон, но осеклась.
В конце концов, Сильвана — обманщица; ее мать держала газетный ларек в Фарнборо, что довольно странно для человека, утверждающего, что его цыганские корни теряются во мгле оккультных традиций. Иногда клиенты спрашивали: «В чем разница между яснослышанием и чтением ауры, между тем-то и тем-то?» И Элисон отвечала: «В общем-то, никакой, дорогая, неважно, какой инструмент вы изберете, дело не в методе и не в технике, дело в том, насколько вы чувствительны к высшим сферам». Но чего ей на самом деле хотелось, так это перегнуться через стол и заявить, а вы знаете, в чем разница между ними и мной? Большинство из них ничего не умеют, а я — умею. И разница проявляется, говорит она себе, не только в результатах, но и в отношении, в поведении, в какой-то изначальной серьезности. Карты Таро, еще никому не послужившие сегодня, лежали у ее правой руки, горели сквозь алый шелк: Жрица, Влюбленные, Шут. Она никогда не касалась их грязными руками, никогда не открывала, не открыв прежде сердце; в то время как Сильвана устраивала перекуры между клиентами, а Мерлин и Мерлен посылали за чизбургерами, едва случалось затишье. Не стоит курить и жрать перед клиентами, дышать на них дымом поверх хрустальных шаров. Вот чему она должна научить Колетт — небрежный подход не годится, нельзя запихивать все в нейлоновую сумку, нельзя заворачивать розовый кварц в трусы. Нельзя носить инструменты в коробке из-под дюжины бутылок чистящего средства для туалета, нельзя убираться после ярмарки, запихивая все в пакет из супермаркета. И надо следить за лицом, за его выражением, каждый миг бодрствования. Она иногда замечала неосторожную гримасу на лице коллеги, после того как уходящий клиент уже повернулся прочь, — смесь глубокой усталости и скуки, маска профессиональной живости блекла, и из-под нее выплывали привычные алчные черты. Она давным-давно сказала себе, что клиентам не понравилась бы такая гримаса, и посему изобрела улыбку, сочувственную и задумчивую, которую намертво прибивала к лицу между чтениями; она и сейчас была на месте, эта улыбка.

Меж тем Колетт презрительно следовала по своему маршруту, любезно вытряхивая пепельницы или поправляя опрокинутых хоббитов, — что угодно, лишь бы наклониться поближе и прислушаться. Она подслушала слова Кары, Кары с остриженной головой, заостренными ушами, бабочкой-татуировкой: ваша аура — все равно что штрих-код, рассматривайте ее так. Итак, первая жена вашего мужа, не она ли та блондинка, которую я вижу? Я чувствую, что вы человек огромной внутренней силы и воли.
— Как насчет стаканчика кофе из автомата, миссис Этчеллс? — предложила Колетт, но бабушка Эл лишь отмахнулась от нее.
— Вам знакомы радости материнства, дорогая? Просто я вижу маленького мальчика в линиях вашей ладони.
— Вообще-то девочку, — возразила клиентка.
— А может, и девочку. А теперь, дорогая, только не поймите меня превратно и не тревожьтесь, но не стряслось ли с ней чего-то неприятного, так, ерунды какой, больничной койки я не вижу; больше похоже на то, что она, ну, например, упала и расшибла коленку.
— Ей двадцать три года, — холодно сообщила женщина.
— О, понимаю, — хихикнула миссис Этчеллс. — Должно быть, вы были очень юны, дорогая, когда познали радости материнства. И всего одно дитя, верно? Ни маленьких братиков, ни сестричек? Вы не хотели или не могли? Кажется, я вижу пустяковую операцию?
— Что ж, если ее можно назвать пустяковой.
— О, я всегда называю операции пустяковыми. Я никогда не говорю «серьезная операция». Нехорошо расстраивать людей.
Старая слабоумная попрошайка, мысленно произнесла Колетт. Что еще за «радости», что это за слово и что оно значит? Медиумы говорят, не ищите радость вовне, ищите ее внутри, дорогая. Даже Элисон соглашается с этим, когда выступает на публике; в интимной же обстановке, в Уэксхэме, по ее виду частенько можно сказать, что это безнадежное занятие. Отыщите радость в сердце своем — да с тем же успехом можно порыться в мусорных баках. Где же Бог, спросила она у Эл, где же Бог во всем этом? И Эл ответила, Моррис говорит, он никогда не видел Бога. Тот особо не появляется на людях. Но он говорит, что видел дьявола, он говорит, что на короткой ноге с ним и даже как-то раз обыграл его в дротики.
И ты веришь ему, спросила Колетт, и Эл ответила, нет, Моррис, он слишком много пьет, все плывет у него перед глазами и рука дрожит, сомневаюсь, что он вообще может попасть в мишень.

Субботним вечером отель устроил поздний фуршет для спиритической компании: сморщенные темно-коричневые куриные ноги, огромная запеканка на толстой картонной подставке, холодный салат с макаронами и лохань непонятной зелени, которую Колетт без энтузиазма поворошила ложкой. Ворон сидел, положив армейские ботинки на журнальный столик, и сворачивал одну из своих особых сигарет.
— Суть в том, есть ли у тебя «Гримуар Ансиары Сен-Реми»? Только в нем собрано сорок заклинаний, с подробными диаграммами и схемами вызова духов.
— Приторговываешь? — спросила Сильвана.
— Нет, но…
— Но имеешь процент с продаж, верно?
Ох, какие же они циники, подумала Колетт. Она воображала, что экстрасенсы, когда собираются вместе, говорят о — ну, о душах; что они делятся хоть частью своих потрясений и неизбывного страха, страха, который — если судить по Элисон — и есть цена успеха. Но теперь, взглянув на это сборище изнутри, она поняла, что все их разговоры о деньгах. Они впаривали друг другу инвентарь, сравнивали расценки, старались выведать новые уловки — «поверьте, это новая ароматерапия», говорила Джемма — и пополнить арсенал трюков и фокусов. Они встречались, чтобы обменяться жаргонными словечками, подхватить свежие термины: и почему они так нелепо выглядят? Зачем совать хрустальные висюльки в морщинистые уши, зачем выставлять на свет божий высохшие бюсты, к чему вся эта бахрома, бусы, платки на головах, накидки, лоскутное шитье и шали? Когда они на секунду забежали в номер перед ужином, чтобы освежиться, она попеняла Элисон:
— Тебе не нравится моя сумка — но ты видела своих друзей, видела, во что они одеты?
Шелка Элисон, отрез абрикосового полиэстера, сложенный на постели, ждал завтрашнего дня; в обычной жизни ее передергивало от прикосновения к нему — о да, она это признавала, — но что поделаешь, говорила она, ведь это часть сценического образа. С шелком, обернутым вокруг студийного портрета, ей перестает казаться, что она съеживается внутри собственной кожи. Он снижает чувствительность, чему она только рада; он — новая, искусственная шкура, которую она вырастила взамен родной, что каждый вечер сдирает с нее работа.
Но сейчас Колетт металась по номеру, ворча:
— Зачем вся эта безвкусица? Эти балаганные тряпки? Они что, надеются кого-то впечатлить? В смысле, когда видишь Сильвану, ты же не говоришь, о, смотри, цыганская принцесса, ты говоришь, смотри, вот идет высохшая старая шлюха с потеками автозагара на шее.
— Это — ну, не знаю, — сказала Эл. — Просто так принято, это игра.
Колетт уставилась на нее:
— Но это их работа. А работа — не игра.
— Конечно, ты совершенно права, в наши дни нет никакой необходимости одеваться как в цирке. Но все же, думаю, кроссовки медиумам подходят не больше.
— А кто носит кроссовки?
— Кара. Под платьем, — Эл с озадаченным видом встала, чтобы стянуть слой-другой одежды. — Я сама не знаю, что носить в наши дни.
Ее кредо — одевайся соответственно публике, так, как принято в этом конкретном городе. Немного «Егеря» — их одежда ей мала, но аксессуары-то впору — идеальный вариант для Гилдфорда, в то время как вниз по шоссе, в Уокинге, тебе не станут доверять, если ты не оденешься безвкусно и крикливо. У каждого города на ее пути свои требования, и, углубляясь в страну, не стоит ожидать утонченности; чем дальше на север, тем больше одежды медиумов склонны намекать на примесь горячей средиземноморской или загадочной восточной крови, и сегодня, может быть, именно она не права, поскольку на ярмарке Эл ощущала себя отверженной, в некотором роде уцененной… та женщина, которая интересовалась ведической хиромантией…
Колетт сказала, что лучше всего надеть небольшой кашемировый кардиган, желательно черный. Но конечно, ни один небольшой кардиган Эл не подойдет, только что-то размером с бедуинский шатер, что-то огромное и жаркое, и когда она совлекла с себя этот покров, запах ее разнесся по комнате; душок монархического разложения больше не ощущался, но она попросила Колетт, предупреди меня, я не обижусь, если услышишь что-нибудь замогильное.
— В чем бы мне спуститься? — спросила она.
Колетт протянула ей шелковый топ, который для поездки был тщательно отглажен и завернут в бумагу. Ее взгляд упал на нейлоновую сумку, где по-прежнему томился ее гардероб. Может, Эл права, подумала она. Может, я слишком стара, чтобы одеваться в стиле сафари, — она поймала свой взгляд в зеркале, стоя за спиной у Элисон, чтобы расстегнуть ей жемчуг. Возможно, как помощница Эл, она может получить налоговый вычет на одежду? Этот вопрос она пока не прояснила в инспекции. Я над этим работаю, сказала она себе.
— Слушай, как насчет этой нашей книги? — Эл боролась с грудями; они пытались выскользнуть из лифчика, и она заталкивала их обратно пинками и щипками. — Может, стоит упомянуть о ней с помоста? Устроить рекламу?
— Еще рано, — возразила Колетт.
— Как по-твоему, долго еще?
— Бабушка надвое сказала.
Это зависит, пояснила Колетт, от того, как много бессмыслицы будет и дальше появляться на кассетах. Элисон настаивала на том, чтобы прослушивать все от начала до конца, на максимальной громкости; сквозь шипение, сквозь иноязычную тарабарщину на передний план иногда пробивались испуганные крики и свист. Эл сказала, что это старые души; я обязана выслушать их, объяснила она, раз уж они так стараются. Иногда они обнаруживали, что запись идет, хотя никто не включал магнитофон. Колетт была склонна винить в этом Морриса. А кстати, где…
— В пабе.
— Разве они открыты сегодня?
— Моррис найдет тот, что открыт.
— Не сомневаюсь. В любом случае, мужчины не потерпели бы, верно? Закрытия пабов из-за Ди.
— Ему достаточно проследить за Мерлином и Мерленом. Они легко найдут выпивку даже в… — Эл взмахнула рукавами. Она пыталась вспомнить название какой-нибудь мусульманской страны, но ничего не шло на ум. — Ты в курсе, что Мерлин написал книгу «Знаток Тота»? А Мерлен через «е» — «Дневник детектива-медиума»!
— Это мысль. Ты никогда не думала поработать на полицию?
Элисон не ответила; она смотрела сквозь зеркало, водя пальцем по выпуклостям лифчика под тонким шелком. Через какое-то время она покачала головой.
— Но это принесло бы тебе в некотором роде, как же вы это называете, официальное признание?
— Зачем оно мне?
— Ради известности.
— Да. Думаю, да. Но нет.
— В смысле, нет, ты не станешь этого делать? — Тишина. — Ты никогда не хотела послужить обществу?
— Пойдем уже, пока все не съели.

В половине десятого Сильвану, хнычущую и кидающую ядовитые взгляды на Эл, оторвали от бокала красного и уговорили отвезти миссис Этчеллс в ее гостиницу. Как только ее уломали, она вскочила и принялась звенеть ключами от машины.
— Вперед, — сказала она, — я хочу вернуться к десяти и посмотреть сводку с похорон.
— Ее повторят, — сообщила Джемма, и Колетт пробормотала, не удивлюсь, если ее будут повторять аж до самого Рождества.
Но Сильвана возразила:
— Нет, это совсем не то. Я хочу посмотреть вживую.
Ворон хмыкнул. Миссис Этчеллс приняла вертикальное положение и смахнула капустный салат с юбки.
— Спасибо, добрая душа, — сказала она, — если бы не ты, не пришлось бы мне спать сегодня в постели: хозяева закрывают дверь на ночь. Я была бы обречена бродить по улицам Бистона. Одна-одинешенька.
— Не понимаю, почему ты не остановилась здесь, как все, — сказала Кара. — Вряд ли в твоей гостинице намного дешевле.
Колетт улыбнулась; она договорилась о корпоративном тарифе для Эл, как если бы они представляли компанию.
— Спасибо, но я этого не приемлю, — отрезала миссис Этчеллс. — Я ценю индивидуальный подход.
— Это когда гостей оставляют на улице? — съязвила Колетт. — И что бы вы ни думали, — обратилась она к Сильване, — Олдершот вовсе не рядом со Слау. А вот вам как раз было по пути.
— Когда я вступила на сие поприще, — заявила Сильвана, — считалось немыслимым отказать в помощи человеку, который помог тебе встать на ноги. Бросить на произвол судьбы свою собственную бабушку.
Она умчалась прочь; когда миссис Этчеллс пошаркала за ней, из складок ее одежды на ковер выпала куриная кость. Колетт повернулась к Элисон и прошептала:
— Что она имела в виду, «помог встать на ноги»?
Кара услышала.
— Вижу, Колетт не из наших.
— Обучение, — пояснила Мэнди Кафлэн, — всего лишь обучение. Сидишь и смотришь. В кругу.
— Это и я могу. Зачем учиться-то?
— Да нет — Элисон, объясни ей. В спиритическом кругу. Чтобы узнать, есть у тебя способности или нет. Придет ли к тебе дух. Другие помогают тебе. Это непростое время.
— Конечно, все это относится только к медиумам, — добавила Джемма. — Например, если ты занимаешься обычной психометрией, хиромантией, лечением кристаллами, общим ясновидением, очищением ауры, фэн-шуй, Таро, гаданием по Книге перемен, то сидеть не надо. По крайней мере, в кругу.
— И как узнать, что у тебя есть способности?
— Ну, дорогая, ты должна это почувствовать, — начала было Джемма, но Мэнди сверкнула голубыми глазами и отрезала:
— По довольным клиентам.
— В смысле, если они не придут требовать назад свои деньги?
— Ко мне еще никто не приходил, — похвасталась Мэнди. — Даже ты, Колетт. Хотя, похоже, любишь повыступать. Надеюсь, ты не в обиде на мои слова.
— Послушай, Колетт — новенькая, — вмешалась Эл, — она просто спрашивает, она не хочет никого расстроить. Думаю, дело в том, Колетт, что ты, наверное, не понимаешь, что мы все — мы все смертельно устали, мы все не спали из-за Ди, не только я. Все мы на грани нервного срыва.
— Судьбоносный момент, — сказал Ворон. — В смысле, если кто-то из нас сможет отворить ей врата, ну, понимаешь, встать рядом с ней, помочь ей выразить то, что творится у нее в душе, рассказать о последних мгновениях… — Его голос стих, и он уставился в стену.
— Думаю, ее убили, — сказала Колетт. — Королевская семья. Иначе она окончательно испортила бы их репутацию.
— Но наступил ее час, — протянула Джемма, — наступил ее час, и ее призвали.
— Она была немного туповата, верно? — спросила Кара. — Завалила в школе все экзамены.
— О, надо отдать ей должное, — возразила Элисон. — Я читала, ей вручили награду за доброе обращение с морской свинкой.
— Однако это ведь не экзамен! Вот ты, например…
— Что, — поразилась Эл, — я похожа на человека, у которого жила морская свинка? Боже, нет, моя ма пустила бы ее на барбекю. У нас не было домашних животных. Только собаки. Но никаких домашних животных.
— Нет, — перебила ее Кара, выгнув бровь, — я имела в виду, вот ты, сдавала какие-нибудь экзамены, Эл?
— Я пыталась. Меня вносили в список. Я приходила. У меня был карандаш и все, что положено. Но в зале каждый раз начинался бардак.
— Меня не допустили к экзамену по биологии, — призналась Джемма, — за то, что я описала рисунок непристойными словами. Но я не виновата. Думаю, я и половины этих слов тогда не знала.
По комнате пробежал сочувственный шепот.
— У Колетт не было подобных проблем, — сказала Элисон, — она сдала экзамены, а мне так нужен рядом кто-то умнее меня. Колетт, мой партнер по работе… мой партнер, а не помощник… — понеслась она, но вдруг оборвала себя на полуслове и неуверенно засмеялась.
— Вы в курсе, что на одного человека в этом мире приходится тридцать три в ином? — поинтересовался Ворон.
— Правда? — переспросила Джемма. — Тридцать три там на каждого здесь?
В таком случае я на стороне мертвых, подумала Колетт.

Мерлин и Мерлен вернулись из паба: занудный мужской треп. Я использую «Зодиакальный предсказатель», неоценимая штука, да, он отлично идет на моем старом «Амстраде», на кой набивать карманы Биллу Гейтсу? Колетт наклонилась, чтобы наставить его на путь истинный, но Мерлен поймал ее под руку и спросил:
— Вы читали «Правду об Исходе»? Суть, в общем, в том, что на стене пирамиды обнаружили текст этой книги Библии. Оказывается, вопреки распространенному мнению, египтяне на самом деле заплатили израильтянам, чтобы те ушли. На эти деньги они соорудили Ковчег Завета. Нашли свитки, в которых написано, что Иисус был египтянином и происходил из рода фараонов. Поэтому в Мекке и ходят кругами. Как ходили когда-то вокруг Великой пирамиды.
— Неужели? Потрясающе, — отозвалась Колетт. — Вы мне глаза раскрыли, Мерлен, я всегда интересовалась этим вопросом.
— «Гора К-два. В поисках богов» тоже ничего. И «Утраченные рукописи Энки», обязательно купите. Энки — это бог с планеты Нибиру. Понимаете, они прилетели из космоса, им нужно было золото Земли, чтобы обогатить загибающуюся атмосферу их собственной планеты, ну вот они и увидели, что оно есть на Земле, золото, в смысле, поэтому им нужен был кто-то, чтобы его добывать, ну, значит, они и создали человека…
Эл словно всматривалась в даль; она вернулась в школьные годы, в экзаменационный зал. Хейзел Ли сидит напротив, теребит свой рыжий хвост, скручивает его в спираль, как ячменный леденец… и мятные конфетки, можно было сосать мятные конфетки, но не более того, курить нельзя: когда Брайан закурил, мисс Эдсхед метнулась к нему быстрее лазерного луча.
Все время письменного экзамена по математике мужчина шептал ей в ухо. Не Моррис, она поняла это по акценту, по общему тону и манерам, по тому, о чем он говорил и как рыдал: Моррис ведь плакать не умел. Мужчина, дух, он говорил почти неслышно, тужась и всхлипывая. Вопросы были по алгебре, она бездумно вставила несколько букв: a, b, х, z. Когда она добралась до пятого вопроса, появился этот тип. Он просил, найди моего кузена, Джона Джозефа, скажи нашему Джо, что у меня руки связаны проволокой. В мире ином, даже сейчас, он ощущал дикую боль там, где прежде были его ступни, и он надеялся, что она расскажет его кузену об этой боли: передай нашему Джо, передай ему, что во всем виноват тот ублюдок на «эскорте» со ржавым крылом, тот вечно простуженный мудозвон, он… и когда наконец передернули затворы ружей и ботинки мужчины словно потащили ее собственные ноги сквозь потертый линолеум экзаменационного зала, она отпустила карандаш на волю, так что когда мисс Эдсхед выхватила у нее листок и положила в общую стопку, на нем не было ничего, кроме тонких каракулей, похожих на извивы и петли проволоки, которой были связаны руки этого совершенно незнакомого человека.
— Элисон? — Она подпрыгнула — Мэнди схватила ее за руку и трясла, возвращая к реальности. — С тобой все в порядке, Эл? — Она бросила через плечо: — Кара, принеси ей чего-нибудь покрепче и куриную ножку. Эл? Ты вернулась к нам, дорогая? Это она тебя мучает? Принцесса?
— Нет, — ответила Эл. — Не она, а военные.
— Ах эти, — откликнулась Джемма. — Иногда от них просто житья нет.
— Со мной говорят казаки, — сообщила Мэнди. — Просят прощения. Ну, за свои деяния. За то, что рубили. Резали. Секли крестьян до смерти. Ужасно.
— Кто такие казаки? — спросила Кара, и Мэнди ответила:
— Крайне мерзкий вид конной полиции.
— Никогда не имел с ними дела, — заявил Ворон. — Я прожил несколько мирных жизней. Вот почему у меня такая хорошая карма.
Эл выпрямилась. Потерла раны на запястьях. Живи настоящим, сказала она себе. Ноттингем. Сентябрь. Вечер похорон. Без десяти десять.
— Пора спать, Кол, — сказала она.
— А посмотреть сводку?
— Посмотрим наверху. — Эл поднялась с дивана.
Она едва держалась на ногах. Усилием воли она заставила себя проковылять по комнате, но, пошатнувшись, смахнула юбкой бокал с низкого столика, и вино разлетелось алыми кляксами. Казалось, бокал кто-то швырнул со всей силы — и это не ускользнуло от женщин; хотя ускользнуло от Ворона, который грузно осел в кресле и едва ли вздрогнул от звона бьющегося стекла.
Повисла тишина. И Кара произнесла:
— Оп-ля.
Элисон озадаченно посмотрела через плечо: это я сделала? Она так и стояла вполоборота, у нее не было сил, чтобы вернуться и уделить внимание происшествию.
— Я приберу.
Мэнди вскочила, наклонилась и принялась ловко собирать осколки.
Джемма обратила свои большие коровьи глаза на Эл и сказала:
— Совсем вымоталась, бедняжка.
А Сильвана, которая как раз вернулась, неодобрительно фыркнула:
— Что такое, Элисон? Решила разнести гостиницу?

— Это так, — сказала Эл. Она каталась взад-вперед по кровати — пыталась почесать пятки, но все время натыкалась на прочие части тела. — Меня используют. Меня все время используют. Я вылезаю на сцену, чтобы они на меня пялились. Я должна испытывать вместо них то, что они не осмеливаются испытывать. — С легким стоном она ухватилась за лодыжку и перекатилась назад. — Я как, я что-то вроде… желтой газетенки. Нет, не то. В смысле, я там, в карманах их грязных душонок. Я по локти, я как…
— Ассенизатор? — предположила Колетт.
— Да! Потому что клиенты не хотят сами делать свою грязную работу. Они ищут того, кто сделает все за них. Они выписывают мне чек на тридцать фунтов и ждут, что я прочищу им канализацию. Ты говоришь, помоги полиции. Я скажу тебе, почему я не помогаю полиции. Во-первых, потому, что я ненавижу полицию. А во-вторых, знаешь, куда меня это заведет?
— Эл, я была не права. Ты не обязана помогать полиции.
— Дело не в этом. Я должна рассказать тебе почему. Ты должна знать.
— Вовсе нет.
— Должна. Или ты будешь снова и снова говорить об этом. Приноси пользу, Элисон. Приноси пользу обществу.
— Я не буду. Никогда больше не ткну тебя в это носом.
— Ткнешь. Ты из тех людей, Колетт, что не могут сдержаться. Я тебя не виню. Не критикую. Но ты все время тыкаешь, Колетт, да, не спорь, ты одна из самых великих тыкалок в мире. — Эл, хныча, расплелась и упала обратно на постель. — Где мой бренди?
— Ты уже достаточно выпила.
Элисон застонала.
— Ты не виновата, — великодушно добавила Колетт. — Надо было остановиться и пообедать. Или я могла принести тебе сэндвич. Кстати, я предлагала.
— Я не могу есть за работой. Карты откажутся говорить, если их испачкать.
— Ты это уже говорила.
— Никаких чизбургеров. Ни за что.
— Согласна. Гадость страшная.
— На шарах остаются отпечатки пальцев.
— А что поделаешь?
— Ты когда-нибудь напивалась, Кол?
— Нет, я вообще почти не пью.
— Что, никогда-никогда? Ты когда-нибудь, хоть раз ошибалась?
— Да. Но не в этом отношении.
Гнев Эл начал сдуваться. Ее тело тоже опало на гостиничную постель, словно теплый воздух утекал из воздушного шарика.
— Я хочу бренди, — тихо и кротко сказала она.
Эл вытянула ноги. Вдалеке, за подернутыми рябью контурами тела она увидела ступни. У нее на глазах они вывернулись наружу: суставы мертвеца.
— Иисусе, — сказала она и поморщилась.
Кузен Джона Джозефа вернулся и принялся шептать ей в уши: я не хотел, чтобы в больнице мне отрезали ноги, я б лучше умер прямо в поле, и пусть бы меня похоронили, лишь бы не жить без ног.
Она лежала и хныкала, глядя в темный потолок, пока Колетт не встала со вздохом.
— Ладно. Я принесу тебе выпить. Но лучше бы ты приняла аспирин и намазала ноги мятным лосьоном. — Она прогарцевала в ванную и взяла с полки над раковиной пластиковый стакан в полиэтиленовой упаковке. Проколола упаковку ногтями; как живая мембрана, она сопротивлялась, ее надо было содрать, и когда она потерла кончики пальцев друг о друга, чтобы сбросить пленку, и подняла стакан, в ноздри ей ударил спертый воздух, что-то уже бывшее в употреблении и не совсем чистое дохнуло на нее из стакана.
Она открыла бутылку бренди и налила на два пальца. Эл укуталась в одеяло. Из-под него торчали пухлые розовые ступни, отекшие и на вид горячие. Колетт шаловливо схватила Эл за большой палец и покачала его:
— Первый поросенок пошел на базар…
— Бога ради, мать твою! — заорала Элисон не своим голосом.
— И-и-и-звини! — пропела Колетт.
Рука Элисон прорвалась через кокон и вцепилась в стакан так, что у того стенки прогнулись. Элисон извернулась, прислонилась к спинке кровати и выдула полпорции одним глотком.
— Послушай, Колетт. Рассказать тебе о полиции? Рассказать тебе почему? Почему я не хочу иметь с ними дело?
— Полагаю, мне не отвертеться, — сказала Колетт. — Слушай, погоди секундочку. Сейчас…
— Ты знаешь Мерлена? — начала Эл.
— Погоди, — сказала Колетт. — Надо записать это.
— Ладно. Но поспеши.
Элисон допила бренди. Лицо ее немедленно вспыхнуло. Она откинула голову, и блестящие темные волосы рассыпались по подушкам.
— Ну что, ты готова?
— Почти, еще секунду — давай.

Щелк. 
КОЛЕТТ: Итак, сегодня 6 сентября 1997 года, 10 часов 33 минуты вечера. Элисон рассказывает мне…
ЭЛИСОН: Ты знаешь Мерлена, Мерлена через «е»? Он говорит, что он детектив-медиум. Он говорит, что помогал полиции по всему юго-востоку. Говорит, они постоянно обращались к нему за помощью. И знаешь, где живет Мерлен? Он живет в доме на колесах.
КОЛЕТТ: И что?
ЭЛИСОН: Да то, что вот до чего доводит помощь полиции. У него даже нормального туалета нет.
КОЛЕТТ: Как трагично.
ЭЛИСОН: Ты смеешься, мисс Язва, но тебе бы это тоже пришлось не по вкусу. Он живет в пригороде Эйлсбери. И знаешь, каково это, помогать полиции?

Глаза Эл были закрыты. Она переживала — снова и снова — последние секунды жизни задушенного ребенка. Она вспомнила, как тонула вместе с машиной в водах канала, вспомнила, как очнулась в неглубокой могиле. Она на секунду задремала и проснулась, завернутая в одеяло, как сосиска в булочку; она пихала одеяло во все стороны, воевала за место и воздух, и она вспомнила, почему не могла дышать — потому что была мертва, потому что ее похоронили. Она подумала, я не могу больше об этом вспоминать, я на грани, на грани своего — и она шумно вздохнула и услышала щелк. 
Колетт сидела рядом с ней и взволнованно приговаривала, о боже, Эл, склоняясь над ней. Дыхание Колетт касалось ее лица, пластиковое дыхание, не противное, но и не вполне естественное.
— Эл, у тебя что-то с сердцем?
Она почувствовала, как тоненькая, костлявая ладошка Колетт скользит под голову, приподнимает ее. Опершись на руку Колетт, она ощутила неожиданное облегчение. Она хватала воздух ртом, вздыхала, как новорожденный. Она распахнула глаза:
— Включай кассету.

Время завтракать. Колетт спустилась рано. Слушая голос Элисон на кассете — Эл плакала, как ребенок, говорила детским голоском, отвечая на призрачные вопросы, коих Колетт не слышала, — она обнаружила, как ее ладонь крадется к бутылке бренди. Глоток спиртного укрепил ее, но эффект был недолгим. Сейчас она чувствовала себя холодной и бледной, еще более холодной и бледной, чем обычно, и ее едва не вырвало, когда, войдя в столовую, она увидела, как Мерлин и Мерлен ковыряют черпаком в чане с тушеной фасолью.
— Ты как будто всю ночь не спала, — сообщила Джемма, пощипывая круассан.
— Я прекрасно себя чувствую, — огрызнулась Колетт.
Она огляделась по сторонам: свободного столика не было, а сидеть с парнями она не хотела. Колетт повелительно указала на кофейник, и официантка, подхватив его, заспешила к ним.
— Черный, пожалуйста.
— Ты не переносишь лактозу? — спросила Джемма. — Знаешь, соевое молоко очень даже ничего.
— Мне нравится черный кофе.
— А где Элисон?
— Причесывается.
— Я думала, это твоя работа.
— Я деловой партнер, а не горничная.
Уголки рта Джеммы опустились. Она заговорщически пихнула Кару локтем, но та разворачивала газеты в поисках фотографий с похорон. Вошла Мэнди Кафлэн. Глаза у нее были красные, губы поджаты.
— Еще одна не выспалась, — отметила Джемма. — Принцесса?
— Моррис, — сообщила Мэнди. Она раздраженно изучила ассортимент и кинула на стол банан. — Я всю ночь вела незримый бой.
— Чай или кофе? — поинтересовалась официантка.
— А крысиного яда у вас нет? — спросила Мэнди. — Ночью он бы мне пригодился для этого маленького ублюдка Морриса. Знаете, мне жаль Элисон, правда жаль, ни за какие шиши я не согласилась бы поменяться с ней местами. Но почему она не приглядывает за ним? Только я забралась в постель, как он уже тут как тут и пытается стащить с меня одеяло.
— Ты ему всегда нравилась, — заметила Кара, листая газету. — О-о-о, вы только посмотрите на бедного крошку, принца Гарри. Взгляните на его личико, дай ему бог здоровья.
— Дергал одеяло часов до трех утра. Думала, он ушел, вылезла из постели сходить пописать, а он как выпрыгнет из-за занавески и хвать грязной лапой меня за ночнушку.
— Да, он это любит, — поддержала Колетт. — Прятаться за занавесками. Элисон говорит, ее это очень раздражает.
Через секунду вошла зеленая Элисон, морщась.
— Бедненькая моя, — выдохнула Мэнди. — Вы только посмотрите на нее.
— Похоже, ты так и не сумела уложить волосы, — сочувственно произнесла Кара.
— По крайней мере, она не похожа на чертова эльфа, — отрезала Колетт.
— Чай, кофе? — спросила официантка.
Эл выдвинула стул и тяжело села.
— Потом переоденусь, — объяснила она свой вид. — Ночью мне было плохо.
— Слишком много красного, — сказала Джемма. — Ты ушла вдрызг пьяная.
— Слишком много всего, — возразила Эл.
Ее унылый взгляд опустился и застыл на тарелке кукурузных хлопьев, которую поставила перед ней Колетт. Она механически взяла ложку.
— Как мило, — отметила Джемма. — Она приносит тебе завтрак. Хотя утверждает, что не горничная.
— Не пора ли тебе заткнуться? — не выдержала Колетт. — Дай ей минутку посидеть спокойно и съесть что-нибудь.
— Мэнди… — начала Элисон.
Мэнди махнула рукой.
— Збуть, — сказала она со ртом, полным мюсли. — Еунда. Ты не иноата.
— Но я виновата, — настаивала Эл.
Мэнди проглотила. Она помахала рукой, словно сушила лак.
— Поговорим об этом позже. В конце концов, мы можем жить в разных отелях.
— Надеюсь, до этого не дойдет.
— Ты выглядишь совсем измотанной, — заметила Мэнди. — Я сочувствую тебе, Эл, правда.
— Мы не спали, говорили допоздна с Колетт. И другие люди встревали в наш разговор, те, кого я знала ребенком. И помнишь, я сказала, что военные мучают меня? Дело в том, что они прорвались и раздробили мне ступни. Пришлось выпить две таблетки анальгетика. Вырубилась только на рассвете. И тут пришел Моррис. Выдернул подушку у меня из-под головы и начал хвастаться прямо в ухо.
— Хвастаться? — не поняла Джемма.
— Насчет того, что он делал с Мэнди. Извини, Мэнди. Я не… в смысле, я ему не верю, ты не думай.
— Если бы он был мой, — заявила Джемма, — я бы изгнала его как беса.
Кара покачала головой.
— Знаешь, ты смогла бы контролировать Морриса, если бы окружила его безоговорочной любовью.
— Томатного сока, Элисон? — спросила Колетт.
Элисон покачала головой и опустила ложку.
— Думаю, сегодня опять будет сплошная принцесса.
— Рутина, — согласился Мерлин.
— Сплошные сопли и вопли, — поморщилась Эл. — Они вообще думают, каково нам? Вперед и фьють. Вниз головой в их дерьмо. Как туалетный ершик.
— Что ж, такова жизнь, Эл, — сказала Мэнди Кафлэн, а изумленная Кара уронила нож на цветную статью в «Дейли мейл» и испачкала маслом принца Уэльского.

Прошлым вечером, в субботу, первой картой Эл выложила валета кубков — символ ее бледной компаньонки, символ женщины, которая появилась в раскладе в виндзорском отеле «Олень и подвязка» в то утро, когда Элисон впервые увидела Колетт. Светлые волосы, бесцветные глаза с красными ободками, как у какого-нибудь маленького и суетливого домашнего зверька, к которому надо относиться с добротой.
Она посмотрела на клиентку, которая сидела перед ней и хлюпала носом. То, что Эл увидела в картах, относилось к ней самой, но никак не к этой женщине. Нельзя навязывать свою волю картам — они говорят лишь то, что сами хотят сказать. А вот и король мечей, перевернутый: возможно, как же там его зовут… Гэвин. Колетт жаждет, чтобы в ее жизнь вошел мужчина. Ночами Эл чувствует это, в квартире в Уэксхэме, тонкий шлейф желания за оштукатуренной стеной. Маленькие усердные пальчики Колетт в поисках одинокого наслаждения… Какой поворот судьбы привел Колетт ко мне? Я съехалась с ней для собственной выгоды, выгоды, пока неведомой даже мне самой, ради цели, которая со временем прояснится? Она прогнала эту мысль, вместе с сопутствующим ей чувством вины. Я не могу поступать иначе. Мне надо жить. Надо защищать себя. И если даже за ее счет… что с того? Что мне до Колетт? Если Мэнди Кафлэн предложит ей условия получше, она тут же рванет, задрав хвост, запихает пожитки в эту свою сумищу и умчится ближайшим поездом до Брайтона и Хоува. По крайней мере, надеюсь, что поездом. Надеюсь, она не сопрет мою машину.
Диана — королева кубков. Всякий раз, когда эта карта будет всплывать в раскладе, на этой неделе и на следующей, она будет обозначать принцессу, и горе клиентов будет вытаскивать ее из глубин колоды раз за разом. Уже появились первые сообщения о том, что ее видели, — принцесса выглядывала из-за плеча своего предка Карла I на портрете в Сент-Джеймсском дворце. Некоторые утверждают, что на призраке платье цвета крови. И все соглашаются, что на голове у нее диадема. Если хорошенько присмотреться, то можно увидеть ее лицо в фонтанах, каплях дождя, лужах на бензозаправках. Диана родилась под знаком воды, а значит, обладает сверхчувствительностью. Она из тех, кто медлит и капает, кто прибывает и убывает, кто вдыхает и выдыхает свои приливы, кто слезинка за слезинкой обрушивает потолки и промывает путь в камне.
Увидев гороскоп Колетт (любезно составленный Мерленом), Элисон вздрогнула.
— Неужели? — переспросила она. — Не говори мне, Мерлен. Я не хочу знать.
Чертовы воздушные знаки, сказал тогда Мерлен, ничего не поделаешь. Он нащупал руку Элисон своей влажной Рыбьей ладонью.

Воскресное утро: она гадает в боковой комнате, напряженная, и ждет своего выхода на помост в два часа. От клиентов все утро слышно примерно одно и то же. Диана, у нее были проблемы, у меня тоже проблемы. Думаю, она сама выбирала мужчин, но у нее это плохо получалось. Через час подобной болтовни Эл взбунтовалась. В голове всплыла фраза: «Бунт на „Баунти“». Она поставила локти на стол, наклонилась к клиентке и сказала:
— По-вашему, принц Чарльз — неудачный выбор? Так вы бы на ее месте поступили иначе, а? Вы бы его отшили, верно?
Клиентка вжалась в кресло. Секунда — и на ее колени села старая знакомая, маленькая бедная женщина:
— Простите, мисс, вы не видели Морин Харрисон? Я ищу Морин вот уже тридцать лет.

В районе обеда она выскользнула перекусить. Разделила с Джеммой сэндвич с тунцом и огурцами.
— Если бы у меня были твои проблемы с ирландцами, — сказала Джемма, — я бы первым делом позвонила Иану Пейсли. Каждый несет свой крест, мой, например, достался мне из девятой жизни, когда я отправилась в Крестовый поход. Так что любые беспорядки восточнее Кипра — и, честно, Эл, я в полном раздрае. — Ломтик огурца выпал из ее сэндвича, скользящая зеленая тень на белой бумажной тарелке. Она ловко проткнула его и закинула в рот.
— Дело не только в ирландцах, — сказала Эл. — Дело во всех.
— Я знала Сильвану, в той жизни. Конечно, она была на другой стороне. Сарацинским воином. Сажала пленников на кол.
— Я думала, это румыны сажали, — произнесла Эл. — Вообще, это многое объясняет.
— Ты ведь никогда не была вампиром? Нет, ты слишком добрая.
— Я видела сегодня парочку.
— Да, Ди вытащила их на свет. Вот уж по кому не скучали, верно?
Но Джемма не поведала, по каким признакам узнает вампиров. Она скомкала бумажную салфетку и бросила ее на тарелку.

Два двадцать. Она на помосте. Время вопросов.
— Я могу связаться с Дианой с помощью доски Уиджа?
— Я бы вам не советовала, дорогая.
— А моя бабушка часто ее использовала.
И где теперь твоя бабушка?
Она не сказала этого, не вслух. Она подумала: вот уж от чего боже упаси, вечер самодеятельности, Диану таскают туда и сюда и озадачивают тысячей крутящихся бокалов для вина. Молоденькие девчонки в зале вертелись и подпрыгивали на своих местах, не зная, что такое планшетка, — современное поколение, они не ждали ответа, они визжали, свистели и кричали.
— Это всего лишь старая настольная игра, — объяснила она. — Профессионалы планшеткой не пользуются. Ты раскладываешь буквы, стакан крутится и по буквам собирает слова. Ну, имена, знаете, или фразы, которые, как вам кажется, что-то значат.
— Я слышала, это может быть довольно опасно, — сказала женщина. — Баловаться с этой штукой.
— О да, баловаться, — согласилась Эл. Ее веселило, что клиенты используют это слово в качестве технического термина. — Да, вы же не хотите баловаться. Потому что стоит задуматься, кто может захотеть пообщаться с вами. Некоторые духи, я не хочу показаться невежливой, но они находятся на крайне низком уровне. Они шляются по миру, потому что им больше нечего делать. Они как трущобные дети, которые околачиваются у припаркованных машин, — никогда не знаешь, то ли они хотят взломать и угнать тачку, то ли спустить шины и поцарапать краску. Но зачем выяснять? Просто не следует ездить в трущобы! Вы же не стали бы приглашать этих детишек к себе домой? А ведь именно это вы делаете, когда балуетесь с планшеткой.
Она посмотрела на свои руки. Везучие опалы были непрозрачными, запотевшими, словно сочились влагой. Есть вещи, которые надо знать о мертвых, хотела она сказать. Вещи, которые вы просто обязаны знать. Например, не стоит включать их в списки борцов за любое правое дело, пришедшее вам на ум, — мир во всем мире или вроде того. Потому что они устроят бардак, да и только. Они ненадежны. Они подставят вас. Они не становятся порядочными только из-за того, что умерли. Люди правильно делают, что боятся привидений. Если человек был плохим при жизни, жестоким и злым, нет никаких оснований полагать, что после смерти он стал лучше.
Но она никогда этого не скажет. Никогда. Никогда не говори «смерть», если можешь этого избежать. И несмотря на то, что зрителей нужно напугать, несмотря на то, что они это заслужили, она никогда, общаясь с клиентами, ни словом, ни взглядом не намекнет на истинную природу мира за черной пеленой.

Около пяти, когда мероприятие подошло к концу и они, взяв сумки, спускались на лифте, Колетт воскликнула:
— Ну и ну!
— Что — ну и ну?
— Да твоя выходка за завтраком. Но об этом лучше не говорить.
Эл покосилась на нее. Теперь, когда они остались одни, а впереди — дорога домой, Колетт определенно выскажет все, что думает.
Когда они сдавали ключ портье, за спиной возникла Мэнди.
— Эл, все нормально? Тебе лучше?
— Будет лучше, Мэнди. Да, послушай, мне правда стыдно за поведение Морриса прошлой ночью…
— Забудь. Со всеми случается.
— Помнишь, что Кара сказала насчет безоговорочной любви? Думаю, она права. Но любить Морриса непросто.
— Не думаю, что, попытавшись полюбить его, ты чего-то добьешься. Просто надо умнее вести себя с ним. Полагаю, на горизонте никого нового?
— Я, по крайней мере, не вижу.
— Как раз в нашем возрасте иногда получаешь второй шанс — ну, сама знаешь, как это бывает с мужчинами, они бросают тебя ради молоденькой модельки. Так вот, я знавала пару медиумов, которые искренне сокрушались, расставаясь со своими проводниками, но для других, поверь мне, это божий дар — ты начнешь новую жизнь, с новым проводником, и не успеешь оглянуться, как дела пойдут в гору, а ты почувствуешь себя на двадцать лет моложе. — Она взяла Эл за руку. Погладила опалы своими матовыми розовыми ногтями. — Элисон, могу я быть с тобой честной? Как одна из самых старых твоих подруг? Пора тебе выбраться из колеса страха. Перескочить в колесо свободы.
Эл отбросила волосы с лица и мужественно улыбнулась.
— Звучит что-то слишком спортивно для меня.
— Просветления достигаешь шаг за шагом. Сама знаешь. Мне лично кажется, корень всех твоих бед — в раздумьях. Ты слишком много думаешь. Расслабься, Эл. Открой свое сердце.
— Спасибо. Я знаю, ты желаешь мне добра, Мэнди.
Колетт отвернулась от стойки, в руке — выписка с кредитки, пальцы теребят ремень сумки. Мэнди ткнула ногтем ей под ребра. Вздрогнув, Колетт подняла на нее глаза. Губы Мэнди сжались в тонкую розовую линию. Немолодая тетя, подумала Колетт, шея выдает.
— Присматривай за Эл, — сказала Мэнди. — У Эл настоящий дар, она особенная, и я с тебя шкуру спущу, если ты позволишь ее таланту довести ее до беды.

На парковке Колетт резво шагала вперед с нейлоновой сумкой наперевес. Элисон тащила свой чемодан — колесико отвалилось, — все еще прихрамывая из-за боли в раздробленной ступне. Она знала, что должна позвать Колетт на помощь. Но страдание казалось более уместным; я должна страдать, подумала она. Хотя понятия не имею почему.
— Сколько ты с собой набрала! — возмутилась Колетт. — Всего на одни сутки.
— Дело не в том, что я беру много вещей, — кротко возразила Эл, — просто моя одежда больше.
Она не хотела скандалить, не сейчас. У нее в животе что-то трепыхалось, и она знала, что это призрак пытается прорваться из мира иного. Сердце билось все быстрее и быстрее. Ее снова затошнило, едва не вырвало. Прости, Диана, сказала она, что рыгнула в твоем присутствии, а Колетт сказала — ну, она вообще-то ничего не сказала, но Эл видела, как она бесится из-за того, что Мэнди отчитала ее.
— Она просто советовала, — сказала Эл. — Она не хотела тебя обидеть. Мы с Мэнд столько пережили вместе.
— Пристегни ремень, — велела Колетт. — Надеюсь, доберемся засветло. Придется, наверное, где-нибудь остановиться, чтобы ты поела.
— Еще бы, блин, — согласился Моррис, плюхаясь на заднее сиденье. — Слушай, не трогай пока, мы еще не устроились.
— Мы? — переспросила Эл и обернулась.
Не сгущается ли воздух, не рябит ли, не волнуется, не происходит ли некое возмущение за пределами остроты ее зрения? Не пахнет ли гнилью и трухой? Моррис был в прекрасном расположении духа, фыркал от смеха и подпрыгивал.
— Здесь Дональд Айткенсайд, подбросим Донни, Донни, которого я давненько искал. Ты же знаешь Донни? Конечно знаешь! Мы с Донни не один пуд соли съели. Донни знал Макартура. Помнишь Макартура, а, давненько это было? И еще юный Дин. Дина ты, конечно, не знаешь? Дин у нас новенький, он никого не знает, впрочем, он знает Донни, но он не знает никого ни из армейской компании, ни из старого доброго бойцового клуба. Дин, познакомься с хозяйкой. Эта кто? Да, подружка хозяйки. Тощая как щепка, да? Ты бы стал? Нет, я бы нет, без шансов, я люблю, когда на костях есть немного мяса. — Он сипло заржал. — Я те вот что скажу, девочка, вот что тебе скажу, заскочи-ка на юг от Лестера, может, встретим Цыгана Пита. Цыган Пит, — объяснил он Дину, — он такой парень, когда ему не прет, хабарики на улицах подбирает, но только дай ему выиграть на собаках, и он при встрече сунет сигару тебе в нагрудный карман, такой он щедрый.
— У нас не получится заскочить на юг Лестера? — спросила Эл.
— Да раз плюнуть, — рявкнула Колетт.
— Слушай, не стоит ссориться с ним.
— С Моррисом?
— Конечно с Моррисом. Колетт, помнишь запись, помнишь какие-то мужчины прорвались?
— Военные?
— Нет. Забудь о них. Я о других, бесах, бесах, которых я когда-то знала.
— Давай не будем говорить об этом? Только не за рулем.

На заправке было тихо, все отдыхали после вчерашней суеты; уик-энд, конечно, выдался необычный — из-за Ди. Бесы повыскакивали из машины, галдя и вереща. Эл с тревожной миной бродила по ресторанному дворику. Она приподняла крышку нарочито грубой супницы и уставилась на суп, взяла несколько рулетиков с начинкой, развернула пленку и заглянула внутрь, чтобы проверить, что в них с другого конца.
— Как по-твоему, что в этом? — спросила она. Пленка была запотевшей, как будто латук надышал.
— Сядь, бога ради, — сказала Колетт. — Принесу тебе кусок пиццы.
Когда она вернулась, протискиваясь между столиками с подносом, то увидела, что Эл вытащила колоду Таро.
— Не здесь! — поразилась она.
— Я должна…
Алый шелк заскользил по столу и упал на колени только что севшей Колетт. Элисон достала первую карту. Задержала в руке на секунду, потом открыла. Молча она положила ее наверх колоды.
— Что это?
Это Башня. Сверкают молнии. Каменная кладка летит во все стороны. Языки пламени рвутся из бойниц. Обломки падают в пропасть. Обитатели Башни несутся к земле, вытянув руки и перебирая ногами. Земля обрушивается на них.
— Ешь пиццу, — посоветовала Колетт, — пока она не размякла.
— Не хочу. — Башню, подумала она, я ненавижу больше всего. Карту Смерти я еще выдержу. Но я не люблю Башню. Башня означает…
Колетт с тревогой увидела, как взгляд Эл затуманивается. Словно Эл — младенец, коего она отчаялась унять, чей рот она отчаялась наполнить; она взяла пластиковую вилку и ткнула в пиццу.
— Послушай, Эл. Попробуй кусочек.
Вилка погнулась о корку. Эл пришла в себя, улыбнулась, забрала у Колетт вилку.
— Может, оно и ничего, — сказала она тихо и натянуто. — Послушай меня, Кол. Когда выпадает Башня, это значит, что твой мир взлетает на воздух. Обычно. Но у нее может быть и, ну знаешь, более узкое значение. Ох, черт бы побрал эту штуку.
— Ешь руками, — посоветовала Колетт.
— Тогда заверни мои карты.
Колетт отпрянула. Она боялась прикасаться к ним.
— Все в порядке. Они тебя не укусят. Они тебя знают. Они знают, что ты — мой партнер.
Поспешно Колетт замотала Таро в алую ткань.
— Молодец. Просто кинь их в мою сумку.
— Что на тебя нашло?
— Не знаю. Вдруг поняла, что должна посмотреть. Бывает иногда. — Эл вгрызлась в кусок сырого на вид зеленого перца и какое-то время его жевала. — Колетт, есть кое-что, что ты должна узнать. О прошлой ночи.
— Твой детский голос, — произнесла Колетт. — Ты говорила с пустотой. Мне стало смешно. Но в какой-то миг мне показалось, что у тебя сердечный приступ.
— Не думаю, что у меня нелады с сердцем.
Колетт выразительно посмотрела на пиццу у нее в руках.
— Ну да, — сказала Элисон. — Но она меня не прикончит. Еще никто не умирал из-за куска пиццы. Подумай, ведь миллионы итальянцев живут себе припеваючи.
— Ужасные выходные.
— А ты чего ожидала?
— Не знаю, — сказала Колетт. — Ничего, наверное. Та карта — что ты имела в виду под узким значением?
— Возможно, это предупреждение, что среда, в которой ты находишься, больше не приемлет тебя. Неважно, что это: работа, любовные отношения — что угодно. Ты переросла их. Оставаться на месте небезопасно. А еще Башня — это дом. Так что, может, всего лишь пора переехать.
— Как, уехать из Уэксхэма?
— Почему нет? Это миленькая квартирка, но меня ничего с ней не связывает.
— И куда бы ты хотела перебраться?
— В какое-нибудь чистое место. Новое место. Дом, в котором до меня никто не жил. У нас получится?
— Новостройка — хорошее вложение денег. — Колетт отставила чашку кофе. — Я разузнаю.
— Я думала — ладно, слушай, Колетт, уверена, ты не меньше моего устала от Морриса. Не знаю, согласится ли он когда-нибудь, ну знаешь, выйти на пенсию — по-моему, Мэнди просто хотела меня утешить. Но нам было бы проще жить, если бы его друзья не приперлись.
— Его друзья? — тупо переспросила Колетт.
О боже, сказала себе Эл, как все это непросто.
— Он начал встречаться со своими друзьями, — объяснила она. — Не знаю, зачем ему это, но он явно скучал по ним. Он нашел парня по имени Дон Айткенсайд. Я его помню. У него русалка была на бедре. И еще Дин, этого впервые вижу, но мне не нравится, как он говорит. Он сейчас сидел на заднем сиденье. Прыщавый юнец. У полиции было досье на него.
— Правда? — У Колетт по коже побежали мурашки. — На заднем сиденье?
— С Моррисом и Доном, — Эл отодвинула тарелку. — А сейчас Моррис свалил искать того чертова цыгана.
— Цыгана? Но им не хватит места!
Элисон только печально посмотрела на нее.
— Они не занимают места, в привычном значении этого слова, — пояснила она.
— Да. Конечно. Просто ты так говоришь о них.
— Я не знаю, как еще о них говорить. Других слов у меня нет.
— Конечно, это ясно, но из-за этого мне кажется — в смысле, мне кажется, что они обычные парни, не считая того, что я их не вижу.
— Надеюсь, нет. Не обычные. В смысле, надеюсь, что стандартный мужчина несколько лучше.
— Ты не знаешь Гэвина.
— От него воняло?
Колетт помедлила. Она хотела быть справедливой.
— Не так сильно, как могло бы.
— Он ведь мылся?
— О да, в душе.
— И не… ну, не расстегивал одежду и не доставал свои причиндалы на людях?
— Нет!
— А если видел маленькую девочку на улице, то не поворачивался и не отпускал комментарии? Вроде «погляди, как она вертит своим маленьким задиком»?
— Ты пугаешь меня, Эл, — холодно сказала Колетт.
Я знаю, подумала Эл. К чему тыкать меня в это носом?
— У тебя очень странные фантазии. Как тебе только пришло в голову, что я могла выйти замуж за подобного человека?
— Ты могла и не знать. До замужества. А потом тебя ждал бы неприятный сюрприз.
— Я не стала бы женой такого человека. Ни на миг.
— Но у него ведь были журналы?
— Я никогда не заглядывала в них.
— В наши дни все есть в интернете.
Надо было порыться в компьютере, думала Колетт. Но тогда все только начиналось, технология делала первые шаги. Жизнь была как-то попроще.
— Он звонил в секс по телефону, — призналась она, — А однажды я сама позвонила, чисто из любопытства…
— Правда? И как это было?
— Говорят, подождите, мол, и пропадают на три часа. Тянут время, а денежки-то капают. Я бросила трубку. Я подумала, ну на что это может быть похоже? Просто какая-нибудь женщина будет притворяться, что кончает. Стонать, наверное.
— Ты и сама так можешь, — заметила Эл.
— Именно.
— Если мы переедем, то, может, удастся избавиться от них. Моррис останется, но я бы хотела стряхнуть с хвоста его друзей.
— Разве они не помчатся за нами?
— Переедем в места, которых они не знают.
— А карт у них нет?
— Да вряд ли. Думаю, они скорее похожи… похожи на псов. Идут по следу.

Моя руки в дамской комнате, она разглядывала свое лицо в зеркале. Надо уговорить Колетт переехать, убедить ее, что это разумно. И при этом не слишком перепугать. Прошлой ночью кассета ужаснула ее, но это было неизбежно. Для меня это тоже был шок, сказала она себе. Если Моррис нашел Айткенсайда, может, Кэпстик тоже неподалеку? Может, он притащит домой Макартура, поселит его в хлебнице или в ящике туалетного столика? Может, одним прекрасным утром она сядет завтракать и увидит, как Цыган Пит прячется под крышкой масленки? Вздрогнет ли она, когда Боб Фокс постучит в окно?
Переезжай, подумала она, авось, немного запутаешь их. Даже временная неразбериха может сбить их со следа. Они могут разбрестись, потерять друг друга на бескрайних пространствах мира мертвых.
— Эге-ге-гей! — заорал Моррис ей прямо в ухо. — Боб — твой дядя!
— Правда? — удивленно переспросила она. — Боб Фокс? Я всегда хотела иметь родственника.
— Черт побери, Эмми, — сказал Моррис, — она совсем тупая или как?

В вечер, когда они вернулись, Моррис прокрался в дом вместе с ними; остальные, его дружки, похоже, испарились где-то в Бедфордшире, между развязками 9 и 10. Чтобы удостовериться, она приподняла коврик на дне багажника и уставилась в холодное металлическое нутро: ни единой души. И чемодан вроде не потяжелел. Пока неплохо. Но выгнать их навсегда — это уже другой вопрос. Дома она принялась хлопотать над Колетт, советуя ей принять горячую ванну и посмотреть краткое изложение «Улицы Коронации» за неделю.
— Вряд ли покажут, — сказала Колетт. По всем каналам только освещение похорон. — Господи. Сколько можно. Ее ведь уже похоронили. Она не встанет из гроба. — Колетт плюхнулась на диван с миской хлопьев в руках, — Давай купим спутниковую тарелку.
— Давай, когда переедем.
— Или кабельное телевидение проведем. Что угодно.
Не унывает, думала Эл, карабкаясь по лестнице, или она просто забывчива? На заправке там, в Лестершире, лицо Колетт приобрело оттенок овсянки, когда до нее дошло, какой зверинец путешествует на заднем сиденье их машины. Но сейчас она пришла в себя и снова начала брюзжать по мелочам. Не то чтобы вернулся цвет лица, у нее никогда и не было этого цвета; но Эл заметила, что когда Колетт бывала напугана, она втягивала губы так, что те практически исчезали; в то же время глаза ее как бы западали, и розовые ободки вокруг них становились еще заметнее.
Эл осела на кровать. Она жила в хозяйской спальне. Колетт, переехав, втиснулась в комнатку, которую агент по недвижимости, продавая квартиру Эл, тактично описал как маленькую спальню на двоих. Хорошо, что у нее было мало одежды и ноль пожиток — или, если выражаться словами Колетт, сокращенный гардероб и минималистская философия.
Эл вздохнула, вытянула сведенные судорогой ноги, изучила свое тело на предмет спиритических болей и страданий. Некое существо щипало ее за левое колено, какая-то одинокая душа пыталась взять за руку. Не сейчас, ребята, попросила она, дайте мне отдохнуть. Надо, подумала она, привязать к себе Колетт. Вписать ее в документы на дом. Дать больше оснований остаться, чтобы она не смоталась в приступе хандры, или повинуясь порыву, или под давлением странных событий. У всех есть предел терпения; пусть она и отважна — непоколебимой отвагой человека, лишенного воображения. Я могла бы, подумала она, спуститься и сказать ей в лицо, как безгранично я ценю ее, приколоть к ее груди медаль, «Орден Дианы» (покойной). Эл выпрямилась. Но ее решимость угасла. Нет, подумала она, как только я увижу ее, она начнет меня бесить — сидит там боком, закинув ноги на подлокотник кресла, и болтает пятками в этих своих бежевых носочках. Почему она не носит тапочки? В наши дни делают вполне симпатичные тапочки. Что-то вроде мокасин, к примеру. На полу у ее кресла стоит миска, наполовину полная молока, в котором плавают солодовые хлопья. Какого черта она бросает ложку в молоко, когда решает, что наелась, так что брызги разлетаются по ковру? И почему все эти мелочи складываются в одно огромное раздражение? До того как я впустила в дом Колетт, подумала она, я верила, что со мной легко ужиться, что для счастья достаточно, чтобы люди не блевали на ковер или не водили к себе друзей, которые блюют. Я даже думала, что иметь ковер — уже здорово. Я казалась себе вполне мирным человеком. Возможно, я ошибалась.
Она достала из чехла магнитофон и поставила его на столик у кровати. Убавила громкость и перемотала кассету назад, чтобы найти прошлую ночь.

МОРРИС: Сбегай за пятком «Вудбайн», а? Спасибо, Боб, ты человек ученый, да еще и джентльмен. (Рыгает.)  Черт. Не стоило мне жрать тот луковый пирог с сыром.
АЙТКЕНСАЙД: Луковый пирог с сыром? Иисусе, я как-то раз слопал такой, на скачках, помнишь, как мы отправились в Честер?
МОРРИС: О-о-о, да, еще бы! И у Цыгана был с собою винчестер, да? Честер-винчестер, вот мы уржались!
АЙТКЕНСАЙД: Я чуть не помер из-за этого пирога. Рыгал, мать его, три недели.
МОРРИС: Слышь, Дин, сейчас таких пирогов не стряпают. Помнится, Цыган Пит вечно говорил, жив буду, Донни, жив буду — не забуду. С ним со смеху можно было помереть. Слышь, Боб, ну ты как, собираешься за куревом?
АЙТКЕНСАЙД: «Вудбайн» больше не выпускают.
МОРРИС: Что, «Вуди» больше не выпускают? А почему? Почему нет?
АЙТКЕНСАЙД: И пяток купить больше нельзя. Теперь надо брать десяток.
МОРРИС: Что, покупать десяток, да еще и не «Вуди»?
МОЛОДОЙ ГОЛОС: Где ты был, дядя Моррис?
МОРРИС: В преисподней. Вот, блин, где.
МОЛОДОЙ ГОЛОС: Смерть — это навсегда, дядя Моррис?
МОРРИС: Ну, Дин, приятель, тебе решать, если придумаешь, как, блин, воскреснуть, то вперед и с песнями, мне по фиг, я и бровью не поведу. Если у тебя есть связи, используй их, мать твою. Я заплатил сотню фунтов, целую сотню бумажками одному знакомому парню, который пообещал мне новую жизнь. Я сказал ему, мол, только чтоб никаких там африк, слышь, че я говорю, я не хочу родиться черножопым, и он поклялся, что рожусь я в Брайтоне или в Хоуве, который рукой подать, рожусь в Брайтоне, свободный, белый, совершеннолетний. Ну, не совершеннолетний, но ты меня понял. И я подумал, неплохо, Брайтон на берегу, и когда я буду мелким, то буду дышать морским воздухом и все такое, вырасту сильным и здоровым, к тому же у меня всегда были приятели в Брайтоне, покажи мне парня, у которого нет приятелей в Брайтоне, и это окажется распоследний дрочила. В общем, этот гад забрал у меня наличные и смылся. Бросил меня на произвол судьбы, мертвого.

Элисон выключила магнитофон. Как же это унизительно, подумала она, как омерзительно и позорно жить с Моррисом, жить с ним все эти годы. Она обхватила себя руками и побаюкала. Брайтон, что ж, естественно. Брайтон и Хоув. Морской воздух, скачки. Если бы только она догадалась об этом раньше… вот почему он пытался забраться в Мэнди, тогда, в отеле. Вот почему не давал ей спать всю ночь, лапая и стаскивая одеяло, — не потому, что хотел секса, но потому, что планировал родиться заново, провести девять месяцев в ничего не подозревающем теле… гнусный, грязный проныра. Она легко представляла его в номере Мэнди, представляла, как он скулит, распускает слюни, унижается, ползая по ковру, тащится к ней на брюхе, выпятив вверх жалкий зад: роди меня, роди меня! Господь всемогущий, думать об этом невыносимо.
И очевидно — по крайней мере, теперь очевидно, — что Моррис не впервые пытался провернуть этот номер. Она прекрасно помнила тест Мэнди на беременность, в прошлом году, что ли? В ту ночь Мэнди позвонила ей: мне было не по себе, Эл, сильно тошнило, ну, не знаю с чего, но я пошла в аптеку, сунула тест в мочу и полоска посинела, Эл, я сама во всем виновата, я была ужасно неосторожна.
Недолго думая, Мэнди избавилась от него. Так Моррису и его сотне фунтов пришел конец. После этого не один месяц при встрече она говорила, слушай, я никак не могу понять, кто и где — может, когда мы отправились в тот кафе-бар в Нортгемптоне, кто-то подлил мне водки в коктейль? Они валили все на Ворона — за глаза, правда; Мэнди сказала, не стоит особо выяснять, ведь если Ворон упрется, скорее всего, окажется, что это был Мерлин или Мерлен.
Думать об этом было тяжело и противно. Эл восхищалась видом, с которым Мэнди встречала их, возможных отцов, на каждой спиритической ярмарке: подбородок выпячен вперед, взгляд холодный и проницательный. Но ее бы вырвало, если бы она знала, о чем сейчас думает Эл. Я не скажу ей, решила она. Она долгие годы была мне хорошей подругой и не заслуживает этого. Придется как-то держать Морриса под контролем, когда Мэнди будет поблизости; правда, один бог знает как. И за миллион фунтов никто бы не взялся выносить Морриса или любого из его дружков. Вы только представьте свои походы в женскую консультацию. Представьте, что скажут в детском саду.
Она снова включила кассету. Надо себя заставить, думала она, надо прослушать запись до конца: может, меня озарит, может, я догадаюсь, какие еще козни строит Моррис.

МОРРИС: Ну и какое же курево я могу получить?
ДИН: Самокрутку, дядя Моррис.
НЕЗНАКОМЫЙ ГОЛОС: Нельзя ли потише, пожалуйста? Мы на похоронах.
ДИН (робко):  Можно, я буду называть тебя дядей Моррисом?..
НЕЗНАКОМЫЙ ГОЛОС № 2:…царственный сей остров… дивный сей алмаз в серебряной оправе океана…
АЙТКЕНСАЙД: Эге-ге-гей! Да это же Древкокач!
МОРРИС: Зашил наконец долбаную дыру в своих долбаных штанах, а, Древкокач?
ДРЕВКОКАЧ: Вот розмарин — это для памятливости.
Щелк. 

Она узнала голоса из детства, она услышала звон пивных бутылок и болтовню военных, и кости, щелкая, вставали в суставы. Старая братва собирала себя по частям: корни и ветки, руки и ноги. Один Древкокач, казалось, не понимал, что происходит; и еще тот человек, который просил помолчать.
Она вспомнила ночь, давнюю ночь в Олдершоте, когда свет уличного фонаря лился на ее постель. Она вспомнила день, когда вошла в дом и вместо своего лица увидела в зеркале лицо незнакомого мужчины.
Она подумала, надо позвонить ма. Надо предупредить ее, что они так активизировались. В ее возрасте шок может убить.
Ей пришлось перерыть старую записную книжку, чтобы найти номер Эмми в Брэкнелле. Ответил мужчина.
— Кто это? — спросила она.
— А ты кто? — парировал он.
— Не шути со мной, парень, — сказала она голосом Айткенсайда.
Мужчина отложил трубку.
Она ждала. В ухе трещали помехи. Через минуту раздался голос матери:
— Кто это?
— Это я. Элисон. — И добавила ни с того ни с сего: — Я, твоя дочурка.
— Чего тебе надо? — спросила мать. — Чего ты меня достаешь, столько времени уже прошло.
— Кого это ты привела к себе домой?
— Никого, — ответила мать.
— Кажется, я узнала его голос. Это Кит Кэпстик? Или Боб Фокс?
— Не понимаю, о чем ты? Понятия не имею, что тебе напели. У людей язык что помело, ты это лучше меня знаешь. За собой бы лучше последили.
— Я только хочу узнать, кто снял трубку.
— Я сняла. О господи, Элисон, у тебя всегда были проблемы с головой.
— Трубку снял мужчина.
— Какой мужчина?
— Ма, не поощряй их. Если они заявятся, не пускай их в дом.
— Кого?
— Макартура. Айткенсайда. Ту старую банду.
— Да они все умерли, по-моему, — возразила ее мать. — Я сто лет о них не слыхала. Чертов Билл Древкокач, разве он не был их другом? Морриса и всех остальных. И еще тот цыган, который с лошадьми возился, как же его звали? Да, думаю, все они уже умерли. А было б здорово, если бы они заглянули. Веселые парни.
— Ма, не пускай их в дом. Если они будут стучать, не отвечай.
— Айткенсайд был больнодуйщиком.
— Дальнобойщиком.
— Одно и то же. У него всегда водились деньжата. Вечно всем делал одолжения. Подбрасывал кого надо, куда попросят, мол, одним трупаком больше, одним меньше, машина сдюжит. Тот цыган, Пит его звали, теперь у него есть дом на колесах.
— Ма, если они появятся, хоть кто-то из них, скажи мне. У тебя есть мой номер.
— Наверное, записала где-нибудь.
— Запиши еще раз.
Эмми подождала, пока она продиктует номер, и сказала:
— У меня нет карандаша.
Эл вздохнула.
— Ну так пойди и возьми.
Она услышала стук трубки, брошенной на стол. Жужжание, словно мухи кружат над мусорным ведром. Эмми вернулась и сообщила:
— Взяла карандаш для бровей. Правда, здорово придумала?
Она повторила номер.
— У Древкокача всегда была ручка, — сказала Эмми. — В этом на него можно было положиться.
— Ну что, теперь записала?
— Нет.
— Почему нет, ма?
— У меня нет листочка.
— Тебе что, не на чем писать? Ну блокнот-то у тебя должен быть.
— Пффф.
— Пойди и оторви кусок туалетной бумаги.
— Ладно. Только не злись.
Она слышала, как Эмми уходит, напевая: «Хотел бы я быть в Дикси, ура, ура…» Потом снова сплошное жужжание. Она подумала, мужчины пришли в спальню и уставились на меня, лежащую в кроватке. Ночью они забрали меня в густые заросли берез и сухого папоротника, что за полем, где паслись пони. Там, на земле, они произвели операцию, вырезав мою волю и вложив на ее место свою.
— Алло? — вклинилась Эмми. — Ты там, Эл? Я взяла в туалете бумагу, можешь повторить. Ой, погоди, карандаш укатился. — Пыхтя, Эмми наклонилась за карандашом.
Элисон почти не сомневалась, что слышит, как на заднем плане жалуется мужчина.
— Ну все, взяла. Давай.
Эл снова продиктовала свой телефон. Она чувствовала себя выжатой как лимон.
— А теперь объясни еще раз, — сказала мать. — Зачем я должна позвонить тебе, когда и если что?
— Если кто-то из них заглянет. Кто-то из старой шайки.
— Ах да. Айткенсайд. Что ж, думаю, я услышала бы его грузовик.
— Верно. Но что, если он больше не водит грузовик?
— А что с ним случилось?
— Не знаю. Я просто предположила, может, и водит. Он может просто так прийти. Если кто-то начнет стучать тебе в окна…
— Боб Фокс, тот всегда стучал в окна. Зайдет со двора да как стукнет в окно — я аж подпрыгивала. — Эмми засмеялась. — «Я тебя подловил», — говорил он.
— Да, в общем… звони мне.
— Кит Кэпстик, — не унималась мать. — Он был другим. Киф, так ты называла его, потому что не выговаривала «т», маленькая тупица. Киф Кэтсик. Конечно, ты не специально. Но его все равно бесило. Киф Кэтсик. Он тебя не раз шлепал.
— Правда?
— Он говорил, я с нее шкуру спущу, я ей покажу, где раки зимуют. Конечно, если б не Кит, тот пес перегрыз бы тебе горло. Зачем ты вообще пустила его в дом?
— Не знаю. Уже не помню. Наверное, хотела завести зверушку.
— Зверушку? Это были не зверушки. Это были бойцовые псы. О чем тебя предупреждали. О чем тебя сто раз предупреждали и что Кит пытался тумаками вколотить в твою тупую башку. Но у него ни черта не вышло, так? На кой ты открыла заднюю дверь? После этого ты таскалась за Китом как привязанная, после того как он оттащил от тебя пса. Наглядеться на него не могла. Называла его папочкой.
— Да, я помню.
— Он сказал, еще хуже, чем Кэтсик, то, что она зовет меня папочкой, я не хочу быть ее папочкой, я придушу мелкую кретинку, если она не отвалит. — Эмми хихикнула. — И придушил бы. Он, Кит, в свое время придушил кое-кого.
Пауза.
Эл прижала руку к горлу.
— Понятно. И ты бы хотела снова встретиться с Китом, так? С ним было весело, да? И всегда деньжата водились?
— Не у него, а у Айткенсайда, — уточнила мать. — Боже правый, девочка, у тебя вечно в голове все путается. Не знаю, узнала бы я Кита или нет, если б он заглянул сегодня. Вряд ли, после той драки-то, его так покалечили, что не знаю, признана ли бы я его. Я помню ту драку, как сейчас вижу — у старого Мака повязка на глазу, а я совершенно сбита с толку и не знаю, на кого смотреть. Мы не знали, за кого болеть, понимаешь? Понятия не имели. Моррис сказал, что ставит пятерку на Кита, он сказал, я лучше поставлю на кастрата, чем на одноглазого. Он поставил пятерку на Кита, ох, он не на шутку разозлился, когда тот проиграл. Я помню, как потом они говорили, что у Макартура, наверное, было лезвие в кулаке. Однако ты бы знала, гак? Ты все знала о лезвиях, маленькая сучка. Иисусе, как же я выпорола тебя, когда нашла те штуки у тебя в кармане.
— Нажми на стоп, ма.
— Что?
— Нажми на стоп и перемотай назад.
Она подумала, они вынули мою волю и заплатили матери за разрешение. Она взяла деньги и положила в ту старую треснутую вазу, которая стояла на верхней полке буфета, слева от печки.
— Эл, ты еще здесь? — спросила ма. — Я тут думаю, откуда нам знать, может, Киту подлатали лицо. В наши дни чудеса творят, верно? Он мог изменить внешность. Было бы забавно. Может, он живет за углом. А мы никогда и не узнаем.
Еще одна пауза.
— Элисон?
— Да… ты еще принимаешь таблетки, ма?
— Время от времени.
— Ты ходишь к врачу?
— Каждую неделю.
— А в больнице ты лежала?
— Ее закрыли.
— Деньги есть?
— На жизнь хватает.
Что еще сказать? Вообще-то нечего.
— Я скучаю по Олдершоту, — призналась Эмми. — Жаль, что я вообще переехала сюда. Здесь даже поговорить не с кем. Убогие людишки. Ни разу не веселилась с тех пор, как перебралась сюда.
— Может, тебе стоит чаще выходить из дома.
— Может быть. Да только не с кем, вот в чем беда. К тому же, говорят, в одну реку не войдешь дважды.
После долгой паузы, когда Эл уже собиралась попрощаться, мать спросила:
— Ну и как твои дела? Пашешь как пчелка?
— Да. Насыщенная неделя.
— Понятное дело. Из-за принцессы. Какая жалость, правда? Я всегда думала, что у нас много общего, у меня с ней. Много разных парней и печальный конец. Как по-твоему, у нее все было бы хорошо с Доди?
— Не знаю. Без понятия.
— Мальчики тебе никогда не нравились, а? По-моему, тебя от них тошнит.
— С чего ты взяла?
— Да ладно, сама знаешь.
— Нет, не знаю.
Она хотела сказать: «Я не знаю, но очень хочу узнать, хочу пролить свет, ты сказала мне немало такого, что я…», но Эмми перебила ее:
— Мне пора. Газ вытекает. — И положила трубку.
Эл уронила трубку на одеяло. Опустила голову на колени. Пульс колотится — на шее, в висках, на кончиках пальцев. Ладони покалывает. Давление подскочило, решила она. Меньше надо жрать пиццу. Она ощутила слабую, сочащуюся ярость, как будто что-то внутри ее треснуло и черная кровь потихоньку идет горлом.
Мне нужна Колетт, подумала она. Колетт защитит меня. Мне нужно сесть рядом с ней и уставиться в телевизор, неважно, что она смотрит, что бы она ни смотрела, все сгодится. Я хочу быть нормальной. Я хочу полчасика побыть нормальной, как все, насладиться сводкой с похорон, прежде чем Моррис опять заведет волынку.
Она открыла дверь спальни и вышла в небольшой квадратный холл. Дверь гостиной была закрыта, но хриплый смех сотрясал комнату, где Колетт, как она знала, шевелила пятками в носочках. Чтобы не слышать кассету, Колетт включила телевизор погромче. Естественно, совершенно естественно. Она хотела было постучаться. Но нет, нет, не стоит портить ей удовольствие. Эл повернула прочь. И тут объявилась Диана: вспышка в зеркале холла, проблеск. Через мгновение она превратилась в заметное розовое сияние.
Диана облачилась в подвенечное платье, теперь оно на ней висело — принцесса исхудала, а платье было мятым и каким-то драным, словно его протащили по галереям загробного мира, где хозяйство, понятное дело, ведется не лучшим образом. Она приколола к юбкам вырезки из газет, и они колыхались на потустороннем ветру. Диана сверялась с ними, задирая юбки и вчитываясь; но, по мнению Элисон, изрядно косила.
— Передай моим мальчикам, что я люблю их, — сказала Диана. — Моим мальчикам, уверена, ты знаешь, о ком я.
Эл не подсказывала ей: никогда нельзя уступать мертвым. Они будут приставать и надоедать, будут намекать и льстить, но нельзя поддаваться на их уловки. Хотят говорить — пусть говорят сами с собой.
Диана топнула ногой.
— Ты знаешь их имена, — обвинила она. — Ты, мерзкая маленькая вонючка, гадина. Вот засранство! Как же их зовут?
Так иногда случается с умершими: память покидает их почти сразу. Вообще-то это благословение Божье. Не стоит звать их, когда они решили уйти. Они не такие, как Моррис и компания, — они не пытаются вернуться, не хитрят и не строят планы возрождения, не висят на дверном звонке, не стучат в окно, не скребутся в твоих легких, не вылетают с дыханием.
Диана опустила глаза. Они закатились под голубыми веками. Ее накрашенные губы пытались нащупать имена.
— На кончике языка вертятся, — пожаловалась она. — Да ладно, какая разница. Скажи им, ведь ты же знаешь. Передай, что я люблю его… Корольку. И второму ребенку. Корольку и Кактамльку.
За ее спиной вспыхнуло ядовитое зарево, как будто пожар на химической фабрике. Она уходит, подумала Эл, она тает, превращаясь в ничто, в отравленный пепел на ветру.
— Итак, — сказала принцесса, — я люблю их, я люблю тебя, моя добрая женщина. И еще я люблю его… да кого же… погоди минутку. — Она задрала юбки и задумалась над веером газетных вырезок, перебирая их в поисках нужного имени, — Так много слов, — простонала она, затем хихикнула. Подол выскользнул из ее пальцев, — Что толку, все равно забыла. Я всех вас люблю! А теперь отвали и дай мне побыть одной.
Принцесса истаяла. Эл молча умоляла ее. Ди, останься. В комнате холодно. С щелчком включилась кассета.

ДРЕВКОКАЧ: Царственный сей остров…
МОРРИС: Царственный мой…

— Эл, ты опять включила кассету? — заорала Колетт.
— Я не специально, она сама…
— …потому что я не в силах это выносить.
— Она не нужна тебе для книги?
— Боже, нет. Мы не можем вставить это в книгу!
— И что мне с ней делать?

ДРЕВКОКАЧ: Сей второй Эдем…
МОРРИС: Царственный мой зад.

— Сотри ее, — крикнула Колетт.

Семь

На Адмирал-драйв строили такие дома: «Коллингвуд», «Фробишер», «Битти», «Маунтбэттен», «Родней» и «Хокинс». Колетт поначалу не впечатлилась. Участок представлял собой клочковатое поле, наполовину уже перекопанное.
— Почему именно Адмирал-драйв? — спросила она у агента в фургончике.
— Потому что все наши застройки посвящены морской тематике, — объяснила женщина.
На ней был бедж с именем, ярко-оранжевые юбка и свитер — одета как кассирша в супермаркете.
— Ужасная форма, — поморщилась Колетт. — Разве темно-синий не уместнее?
— От оранжевого будет прок, — сказала женщина, — как только стройка начнется. Оранжевый гораздо заметнее. Еще и каски придется носить. Грязи будет по колено. Как на поле боя. — Коммерческий талант от Бога, подумала Колетт. — Я это к тому, — добавила женщина, — что намного выгоднее покупать на этом этапе.
Колетт взяла со стола пачку брошюр, выровняла и кинула в свою сумку.
— Я могу вам чем-то помочь? — спросила женщина. Похоже, утрата рекламок расстроила ее. — Сколько спален вам нужно?
— Не знаю. Три?
— Тогда вот этот. «Битти»?
Колетт удивила манера женщины превращать утверждения в вопросы. Должно быть, в Суррее так принято, решила она; ну прям как в Австралии.
Она открыла брошюру, посвященную «Битти», и поднесла к свету.
— Это утвержденные размеры комнат, Сюзи?
— О нет. Это для общего сведения?
— То есть это сведения, но неверные?
— Это приблизительно?
— Значит, комнаты могут быть больше, чем написано?
— Вряд ли.
— Но могут быть меньше?
— Некоторое уменьшение не исключено.
— Знаете, мы не лилипуты. А что насчет домов с четырьмя спальнями? Мы можем объединить комнаты, например.
— На данном этапе, при условии, что строительные нормы позволят, возможна небольшая перепланировка? — ободрила Сюзи. — Но это, вероятно, повлечет дополнительные затраты?
— Вы заставите нас платить за стены, которых нет?
— Любые изменения в общем плане могут означать дополнительные затраты, — сообщила Сюзи, — но отнюдь не обязательно. Может, вас скорее заинтересует «Фробишер»? В нем обширная полезная площадь?
— Погодите минутку, — сказала Колетт. — Погодите минутку, я схожу за подругой.
Она выскочила из фургона и побежала по парковке к машине. Строители подняли флаг, чтобы украсить контору, и Элисон наблюдала, как их эмблема полощется на ветру. Колетт распахнула дверцу машины.
— Эл, погляди лучше сама. Во «Фробишере» обширная полезная площадь. Так мне сказали.
Эл отстегнула ремень и вылезла наружу. Колени у нее затекли после короткого броска в Суррей. Колетт сказала, новостройки — это здорово, но мне нужно время, чтобы все разведать. Я должна увидеть, что скрывается за краской и отделкой, за кирпичами и известкой, проверить землю, на которой мы будем жить. Это не просто жилище. Это вложение денег. Надо извлечь максимальную прибыль. Надо думать о будущем. В конце концов, сказала она, ты же не делаешь взносы в пенсионный фонд.
— Не глупи, — возмутилась Эл. — Как я могу выйти на пенсию?
Она стояла и оглядывалась по сторонам. Она чувствовала, как земля трепещет от ужаса перед вторжением. Машины строителей наготове, их пасти покрыты коркой земли, они ждут утра понедельника. Насилие висит в воздухе, подобно запаху взрывчатки. Птицы улетели. Лисы покинули свои норы. Кости мышей и полевок перемешаны с грязью, и она чувствует, как мгновенно ломаются хрупкие шейки, как тельца превращаются в кашу из мяса и меха. Под ее ногами иссеченные черви вертятся, извиваются и регенерируют. Она подняла взгляд на остатки поля. Участок обрамлен хвойными деревьями, словно отгорожен ширмой; ни за что не угадаешь, что лежит за ними. Примерно посередине — поясок молодых берез. В канаве бежит вода. По направлению к шоссе на Гилдфорд она видит живую изгородь и зарытого под ней недоношенного младенца. Она видит призрачных лошадей, сбившихся в кучу в тени стены. Это никакое место — не лучше и не хуже большинства других.
— Тебя что-то расстраивает? — живо спросила Колетт.
— Нет.
— Раньше здесь что-то было?
— Ничего. Просто деревня.
— Пойдем в фургон. Поговоришь с Сюзи.
Эл уловила запашок стоячей воды: канава, илистый ров, расширяющийся в пруд, в котором отражаются лица, глядящие на нее с небес, — насмешливо. Мертвые не поднимаются и не опускаются, так что, строго говоря, они не могут ни коситься на вас с верхушек деревьев, ни ворчать, ни метаться у вас под ногами — но они могут сделать вид, если захотят.
Она проследовала за Колетт и взобралась в фургон; тонкие металлические ступеньки прогибались под ее весом и, щелкая, возвращались на место.
— Это моя подруга, — сообщила Колетт.
— О, привет, — поздоровалась Сюзи.
Лицо ее словно говорило, мы не одобряем друзей. На несколько минут она оставила их одних. Она достала тряпку и принялась вытирать пыль с образцов ящиков и дверок буфета, двигая их туда-сюда по демонстрационному стенду со звуком, напоминающим скрежет гигантских зубных протезов. Она сдула пыль с образцов ковров, нашла пятно чего-то мерзкого на стопке линолеумных плиток, поплевала на него и поскребла ногтем.
— Как насчет кофе? — спросила Колетт. — Мы сюда не от нечего делать пришли.
— У некоторых хобби такое. Объезжают новостройки по воскресеньям, сравнивают цены? С друзьями?
С Гэвином у меня до этого так и не дошло, подумала Колетт. Она попыталась представить, какой была бы их жизнь, если бы они собрались обзавестись детьми. Она бы спросила у него, какую кухню ты хочешь? А он бы ответил, смотря из чего выбирать. Она бы показала на образцы ящиков и дверец, а он бы спросил, разве они кухонные? А когда бы она ответила «да», он бы сказал, да любые.
Но здесь Элисон, она изучает план «Фробишера», ведет себя как нормальный покупатель. Сюзи отложила тряпку и, не оборачиваясь, медленно направилась к конторке. Эл подняла глаза.
— Он крошечный, Кол. С этими комнатами ничего не сделаешь, собачьи конуры, а не комнаты. — Она протянула листовку обратно женщине. — Нет, спасибо, — отрезала она. — У вас побольше ничего нет? — Эл закатила глаза и сказала Колетт: — И вот так я всю жизнь, да?
— Кто из вас покупатель, дамы? — осведомилась Сюзи.
— Мы обе.
Сюзи отвернулась и схватила кофейник с плитки.
— Кофе? Молоко и сахар? — Оборонительно держа кофейник перед собой, она широко улыбнулась. — Конечно, — сказала она, — Ну да, конечно. Мы не ханжи. Совсем нет. Вовсе даже напротив. Мы ходили на тренинг. Мы приветствуем разнообразие общества. Того особого общества, что возникает везде, где вырастают дома «Галеон»?
— В смысле, вовсе даже напротив? — спросила Колетт.
— В смысле, вообще никакой дискриминации?
— Сахару не надо, спасибо, — сказала Эл.
— Но вы получили бы премию? В смысле, если бы мы оказались лесбиянками? Которыми мы, кстати, не являемся. Вы получили бы дополнительный процент?
Тут по лестнице поднялась нормальная пара.
— Привет? — крикнула им Сюзи так тепло, что они едва не скатились от страха обратно вниз. — Кофе? — пропела она. Пара капель из наклоненного кофейника растеклась по чертежам «Фробишера» поносной лужицей.
Элисон отвернулась. Ее щеки горели бордовым. Колетт бросилась к ней:
— Плюнь ты. Это же Суррей. У них мало геев и их легко расстроить.
Она подумала, если бы я была лесбиянкой, надеюсь, я бы выбрала подружку постройнее.
— Мы можем вернуться позже? — спросила Элисон. — Когда здесь появятся дома.
— На половину участков уже заключены предварительные договора, — холодно ответила Сюзи.
Колетт отвела ее в машину и выложила карты на стол. Это превосходный участок застройки. Она почитала и все выяснила. Удобная транспортная сеть, первоклассное медобслуживание и есть где провести досуг.
— Какой еще досуг? — возразила Эл. — Это поле. Здесь ничего нет. Никакого обслуживания, ни первоклассного, ни второсортного.
— Включи воображение.
— Всего этого даже на карте нет, правда?
— Со временем карту перечертят.
Она примирительно коснулась руки Колетт.
— Нет, я, напротив, к тому, что мне это нравится. Мне нравится жить нигде. Как скоро мы сможем переехать?
— Месяцев через девять, я думаю.
Элисон замолчала. Она предоставила Колетт карт-бланш в выборе места. Главное, подальше от моего старого дома, сказала она. Подальше от Олдершота. Подальше от ипподрома, от собачьих бегов, от военной базы, верфи, от стоянки грузовиков и специализированных клиник. Подальше от запасных путей и амбаров, от таможенных складов и пакгаузов; и чтобы рядом не было ни открытого рынка, ни закрытого рынка, ни ателье нелегалов, ни автомастерской, ни тотализатора. Колетт сказала, я думала, ты сможешь выбрать с помощью своего дара — возьмешь карту, помашешь над ней маятником. О боже, нет, возразила Элисон, если бы я так сделала, мы бы, наверное, оказались в море.
— Девять месяцев, — сказала она. — Я надеялась разобраться с этим побыстрее.
Она вспомнила о Дине, об Айткенсайде и обо всех остальных и задумалась, что будет, если Моррис притащит их домой и они засядут в Уэксхэме. Представила, как они бродят по кварталу и заявляют о своем присутствии: переворачивают мусорные баки, царапают машины жильцов. Соседям неведома природа ее ремесла, она смогла утаить от них, чем занимается. Эл представила шепотки за спиной. Представила собрание жильцов, которое устраивают раз в полгода. На нем обсуждались, мягко говоря, наболевшие вопросы: кто двигает мебель по ночам, почему ковер на лестнице обтрепался так быстро? Она представила, как они ворчат, говорят о ней, выплевывают злобные и мутные обвинения. А потом ее уговорят извиниться, хуже того — уговорят попытаться объяснить.
— Что ж, ничего не поделаешь, — вздохнула Колетт. — Если ты хочешь новостройку, быстрее у нас не получится. Если только мы не купим что-нибудь, что больше никому не нужно.
Элисон поерзала на сиденье.
— А почему бы и нет? Мы ведь не обязаны хотеть то же, что и все?
— Отлично. Если ты готова довольствоваться оригинальным маленьким домиком рядом с помойкой. Или участком рядом с шоссе, где машины шумят днем и ночью.
— Нет, такого нам не надо.
— Элисон, может, на сегодня хватит? Ты просто не в настроении, верно? Ведешь себя как ребенок.
— Извини. Все из-за Морриса.
— Отправь его в паб.
— Пыталась. Но он говорит, что здесь нет паба. Он все время болтает о своих приятелях. Похоже, разыскал еще одного. Не могу разобрать имя. Хотя, стой. Тихо, Кол, он сейчас появится.
Явился Моррис, шумный, наглый, возмущенный.
— Что, мы собираемся жить посреди чиста поля? Я не буду здесь жить.
— Погоди-ка, — произнесла Эл, — он сказал кое-что интересное. — Она замолчала, прижала руку к животу, словно настраивая Морриса. — Прекрасно, — сказала она, — если так, ты знаешь, что делать. Посмотрим, сможешь ли ты найти дом получше. Не ты, Кол, я говорю с Моррисом. Кстати, с чего ты взял, что я хочу, чтоб ты переехал со мной? Ты мне не нужен. Ты у меня вот где! Пшел вон!
Последнюю фразу она выкрикнула, глядя в лобовое стекло.
— Ш-ш-ш! Тише! — возмутилась Колетт. Она обернулась через плечо, чтобы убедиться, что никто на них не смотрит.
Эл улыбнулась.
— Я скажу тебе, Колетт, я скажу тебе, что нам делать. Вернуться и сказать той женщине, что мы берем самый большой дом, который у нее есть.

Колетт внесла небольшой задаток, и через два дня они вернулись. Сюзи дежурила, но было утро буднего дня, и других клиентов не наблюдалось.
— Привет-привет. Так вы не рабочие пчелки? — поинтересовалась Сюзи. Ее взгляд скользил по ним, острый, как ножницы.
— Мы работаем на себя, — объяснила Колетт.
— Вот как, понятно. Обе?
— Да, а что, с этим какие-то проблемы?
Сюзи глубоко вздохнула. По ее лицу снова расплылась улыбка.
— Что вы, никаких проблем? Дать вам наш сборник индивидуальных советов и помощи по ипотеке?
— Нет, спасибо.
Сюзи развернула карту участка.
— «Коллингвуд», — сказала она, — это нечто особенное, в этом районе их будет всего три. Как эксклюзив, он имеет привилегированное расположение, вот здесь, на вершине холма? На данный момент у нас нет компьютерной модели, поскольку мы ждем, пока компьютер ее смоделирует. Но вы можете представить «Родней»? Со смежной дополнительной спальней?
— А как это будет выглядеть снаружи?
— Прошу прощения? — Сюзи схватилась за телефон. — Те две леди? — сказала она. — О которых я говорила? Да, те самые. Их интересует «Коллингвуд», внешний профиль? Как у «Родней»? Только прибамбасы другие? Да. Мм. Вполне обычные вообще-то. Да не на что тут смотреть. Пока-пока. — Она повернулась к Колетт. — Итак, если вы можете представить? — Она поводила указательным пальцем по рекламной листовке. — «Родней», как видите, украшен полосой декоративной штукатурки с орнаментом из морских узлов, а «Коллингвуд» — еще и иллюминаторами?
— Вместо окон?
— О нет, это всего лишь украшения.
— Они не будут открываться?
— Я проверю? — Она снова взяла трубку. — Привет! Да, хорошо. Мои леди — да, те самые — хотят знать, открываются ли иллюминаторы? Те, что на «Коллингвуде»?
Поиски ответа заняли некоторое время. Голос в ухе Эл спросил, ты в курсе, что Кэпстик ходил в море? Служил в торговом флоте, прежде чем заделался вышибалой.
— Колетт, — сказала она. И взяла ее за руку. — Похоже, Моррис встретил Кифа Кэтсика.
— Нет? — переспросила Сюзи. — Нет! Серьезно? У тебя тоже? В Доркинге? Похоже, это нашествие. Ну а что поделаешь? Живи и давай жить другим, вот мое кредо. Да. Сей секунд. Пока-пока.
Она положила трубку и вежливо отвернулась, свято веря, что подсмотрела момент лесбийской интимности.
— Какой еще Кит? — переспросила Колетт.
Элисон убрала руку.
— Нет, ничего. Все нормально.
Костяшки ее пальцев выглядели ободранными и синими от кровоподтеков. Везучие опалы застыли в своих оправах, тусклые и матовые, как струпья на подживающей ране.

Эл думала, что со строителями не поторгуешься, но Колетт убедила ее в обратном. Даже когда они договорились о базовой цене, на три тысячи ниже намеченной Сюзи, она продолжала давить, давить, давить, пока Сюзи не вспотела, пока ее не замутило и пока она не капитулировала перед требованиями Колетт — поскольку Колетт ясно дала понять, что пока она не закончит разговор, причем не получив все, что хочет, она продолжит и дальше отпугивать клиентов, что и проделывала, вытягивая шею, когда те поднимались по ступенькам, оглядывая их блеклыми глазами и отрывисто бросая: «Вообще-то Сюзи занята». Когда зазвонил телефон Сюзи, Колетт сняла трубку и рявкнула: «Да? Нет, не может. Перезвоните позже». Когда они, топая, спускались по лестнице и Сюзи заныла насчет упущенных покупателей, провожая их глазами, Колетт застегнула сумку, встала и сказала: «Я могу вернуться, когда у вас будет больше сотрудников — скажем, днем в субботу?» Сюзи немедленно засуетилась, увидев, как комиссионные уплывают из рук. Она стала любезной и покладистой. Когда Сюзи согласилась на смежную душевую во второй спальне, Колетт подписалась на встроенные шкафы. Когда Колетт засомневалась насчет двойной духовки, Сюзи предложила заменить ее многофункциональной моделью с микроволновкой. Когда Колетт — после длительных раздумий — согласилась на медные выключатели по всему дому, Сюзи так обрадовалась, что предложила бесплатный фонарь. А когда Колетт — потыкав клавиши калькулятора и пожевав губу — выбрала покрытие «под дерево» для кухни и подсобных помещений, Сюзи, потея в своей оранжевой шкурке, согласилась выстлать задний двор дерном за счет «Галеона».
Между тем Элисон плюхнулась на раскладной уголок. Я могу себе это позволить, думала она, вероятно, могу позволить. Бизнес идет в гору отчасти благодаря деловитости и блестящим идеям Колетт. Недостатка в клиентах нет, и, как говорит Колетт, надо вкладывать деньги, вкладывать на черный день. Моррис сидел в углу и отдирал от пола ковролин. Увлеченный своим занятием, он напоминал маленького ребенка: короткие ножки, выпяченное пузо, язык между зубами.
Она смотрела, как Колетт торгуется, как рубит воздух твердой ладошкой. Наконец она кивнула Эл, и та побрела вслед за подругой к машине. Колетт запрыгнула на водительское сиденье, снова вытащила калькулятор и подняла его так, чтобы Эл увидела дисплей.
Эл отвернулась.
— Скажи словами, — попросила она. Моррис наклонился вперед и ткнул ее в плечо. Парни идут, крикнул он. Ну и нахалюги! Я знал, что вы найдете меня, я так и знал, молодцы!
— Могла бы и поинтересоваться для приличия, — бросила Колетт. — Я нам штук десять сэкономила.
— Я знаю. Я просто не вижу, что на экране. Свет в глаза бьет.
— Гладкие потолки или из артекса? — пискляво спросила Колетт, изображая Сюзи. — Они думают, мы заплатим им за то, что они не будут рисовать загогулины на штукатурке!
— Наверное, выровнять штукатурку сложнее.
— Так она и сказала! А я говорю, гладкие должны быть стандартом! Тупая стерва. И кто только ее нанял такую.
Айткенсайд сказал, здесь жить нельзя. Здесь, блин, нет крыши над головой.
Дин сказал, Моррис, мы будем жить в палатках? Я как-то раз жил в палатке.
Моррис сказал, ну и как, тебе понравилось, приятель?
Дин сказал, дерьмо дерьмом.
Айткенсайд сказал, говоришь, эти их иллюминаторы не открываются, мать их? Знаете, Кифу это не понравится, это совсем не понравится Кифу.
— Великолепно, — сказала Эл. — Лучше не бывает. Мне по душе все, что не нравится Кифу. — Она протянула руку и сжала ледяные костлявые пальцы Колетт.

В то лето срубили березы и последние птицы улетели. Их песни сменил рев отбойных молотков, гудки экскаваторов, дающих задний ход, ругань подносчиков кирпичей и крики раненых, а лес уступил место искалеченному пейзажу котлованов и рвов, грязных рытвин и стоячих луж желтой воды, который через год, в свою очередь, сменится ослепительным изумрудом нового дерна, воем газонокосилок воскресным утром, звяканьем фургонов с мороженым, перестуком колес газовых мангалов по мостовой и вонью подгоревшего мяса.
Квартира в Уэксхэме досталась первым же заинтересовавшимся покупателям. Элисон гадала, не почувствуют ли они что-нибудь: бульканье Морриса в баке с горячей водой или бормотание в канализации. Но они, казалось, пришли в восторг и заплатили, не торгуясь.
— Это несправедливо, — возмущалась Колетт. — Ведь нашу квартиру в Уигтоне так никто и не купил. Даже когда мы сбавили цену.
Они с Гэвином отказались от услуг «Сиджвика» и обратились к другому агенту — желающих по-прежнему ноль. В итоге сошлись на том, что Гэвин оставляет квартиру себе и выкупает долю Колетт по частям. «Мы надеемся, что миссис Уэйнфлит соглашение покажется выгодным, — написал его адвокат, — поскольку, как нам известно, сейчас она проживает с партнером». Колетт нацарапала на письме: «Не с таким  партнером!!!» Она написала это просто для собственного удовлетворения; Гэвина совершенно не касается, думала она, в какого рода партнерских отношениях она теперь состоит.
В день отъезда из Уэксхэма Моррис злобно брюзжал в углу.
— Как я могу переехать, — жаловался он, — если я дал друзьям этот адрес? Как Ник найдет меня, как мои старые приятели узнают, где меня искать?
Когда пришли грузчики, чтобы вынести сосновый буфет, он улегся на него, чтобы сделать еще тяжелее. Он просочился в матрац Эл и пропитал его волокна своим дурным настроением, отчего тот взбрыкнул и задрожал в руках грузчиков, которые от неожиданности едва не уронили его. Когда грузчики захлопнули кузов и влезли в кабину, то обнаружили, что все ветровое стекло забрызгано какой-то липкой зеленой жидкостью.
— Что за голуби у вас тут водятся? — спросили они. — Стервятники?

Поскольку «Коллингвуд» был самым навороченным проектом «Галеона», на нем было больше украшений, чем на любом другом доме Адмирал-драйв, больше орнаментов, всяких завитушек, больше фронтонов и резных перил — половина отвалится в первые же шесть месяцев, предсказала Колетт. Вниз по холму еще шла стройка, желтые машины долбили и клевали землю, их крепкие склоненные шеи причудливо изгибались, подобно шеям моделей динозавров. На ухабах подпрыгивали грузовики с пластиковой вагонкой «под дуб», связанной вместе, словно щепа для растопки. Сквернословящие мужчины в шерстяных шапках разгружали тонкие, как бумага, «кирпичные» панели, которые затем прикрепляли к голым строительным блокам; выгружали наклейки с якорными орнаментами и фальшивыми барельефами дельфинов и русалок. Гудки, рев и бурение начинались ровно в семь, каждое утро. Внутри дома обнаружилась пара ляпов: к примеру, некоторые дверные петли были приделаны зеркально, и камин в стиле Адама установили кривовато. Ничего такого, сказала Эл, что действительно ухудшает качество жизни. Колетт хотела ругаться и требовать компенсации, но Эл сказала, да ладно, плюнь на них, считай, что тема закрыта. Тема-то закрыта, возразила Колетт, а вот дверь входная не закрывается.
В день, когда обвалился потолок на кухне, она рванула в фургон, где Сюзи распродавала последние дома. Она закатила скандал; клиенты пулями рванули по машинам, считая, что удачно отделались. Но когда она оставила Сюзи в покое и похлюпала обратно наверх, пробираясь между грудами тротуарных плиток и трубами, то обнаружила, что дрожит. «Коллингвуд» стоял на вершине холма, его иллюминаторы таращились на соседей глазами слепца.
И это теперь моя жизнь, подумала она. Как я смогу найти мужчину? В Уэксхэме была пара молодых холостяков, которых она частенько встречала у мусорных баков. Один никогда не смотрел ей в глаза и только хрюкал, когда она здоровалась с ним. Другой чертовски походил на Гэвина и вертел ключи от машины на указательном пальце; один вид его будил в Колетт ностальгию. Но мужчины, поселившиеся на Адмирал-драйв, были женатыми отцами двоих детей. Программисты, системные аналитики. Они водили минивэны, похожие на маленькие квадратные домики на колесах. Они носили куртки на молниях с накладными карманами, которые жены выбирали для них в почтовых каталогах. Уже мелькал почтальон, месил грязь, таская плоские коробки с этими самыми куртками, и забрызганные белые фургоны колесили по ухабам, доставляя прибамбасы для домашних компьютеров. По выходным они выбирались на улицу в своих куртках и воздвигали игрушечные домики и детские горки из разноцветного пластика. Они едва ли вообще были мужчинами, по крайней мере в понимании Колетт; они были покорными кастратами, ползущими на карачках под тяжестью ипотечного долга, и она презирала их с ледяной и всеобъемлющей злобой. Иногда по утрам она стояла у окна спальни и смотрела, как мужчины уезжают, как они осторожно втискивают свои тупорылые машины в грязные колеи; она смотрела и надеялась, что они попадут в аварию на МЗ, влетят аккуратно и фатально в зад впереди идущего автомобиля. Она хотела полюбоваться на вдовушек, сидящих у дороги, обмазывающих себя грязью и воющих.
«Коллингвуд» до сих пор пах краской. Когда она вошла в дом и сбросила туфли, запах пробрался ей в горло и смешался с привкусом соли и мокроты. Она поднялась в свою комнату — вторая спальня, 15 на 14 футов, личный душ, — хлопнула дверью и плюхнулась на постель. Ее узенькие плечи дрожали, она сдвинула колени, сжала кулаки и вдавила их в виски. Она рыдала довольно громко, в надежде, что Эл услышит. Если Эл откроет дверь спальни, решила Колетт, она бросит в нее что-нибудь — не бутылку, конечно, а что-нибудь вроде думки, но думок в комнате не было. Я могла бы бросить в нее подушку, подумала она, но подушку не бросишь как следует. Я могла бы бросить книгу, но книг тоже нет. Она осмотрелась по сторонам, ошеломленная, разочарованная, глаза ее, полные слез, слепо шарили в поисках чего-нибудь, что можно бросить.
Но бесполезно. Эл не шла — ни чтобы утешить ее, ни для чего-то другого. Колетт знала, что ее подруга избирательно глуха. Она слушала духов и голос жалости к себе, приносящий весточки из детства. Она слушала клиентов, ведь это помогало выуживать у них деньги. Но она не слушала своего ближайшего соратника и помощника, человека, который вставал вместе с ней по ночам, когда ей снились кошмары, подругу, которая заваривала ей чай серыми рассветами, — о нет. У нее не было времени для женщины, которая верила ей, не требуя доказательств, и отказалась ради нее от карьеры организатора мероприятий, не было времени для той, что возила ее вдоль и поперек по стране, даже не пикнув, и таскала ее неподъемный чемодан, когда отваливались чертовы колесики. О нет. Для женщины, которая носила ее чемодан, набитый огромными жирными платьями, несмотря на то что у самой больная спина.
Колетт не унималась, пока не проплакала две красные борозды на щеках и не заработала икоту. Ей стало стыдно. С каждым спазмом диафрагмы она чувствовала себя все более жалкой. Колетт испугалась, что Элисон надоест притворяться глухой и она наконец услышит ее рыдания.

Внизу Эл веером раскинула перед собой колоду Таро. Карты лежали рубашкой вверх, и когда Колетт появилась в дверном проеме, Эл лениво сдвигала их вправо по девственной поверхности их нового обеденного стола.
— Что ты делаешь? Ты жулишь.
— Мм? Это не игра.
— Но ты подтасовываешь, ты запихиваешь их обратно в пачку! Пальцем! Ты жулишь!
— Это называется «мытье карт», — объяснила Эл. — Ты плакала?
Колетт села напротив.
— Погадай мне.
— Точно плакала. Наверняка.
Колетт промолчала.
— Могу я чем-то помочь?
— Я не хочу об этом говорить.
— Может, тогда поболтаем о пустяках?
— Если хочешь.
— Я не умею. Начинай ты.
— Ты что-нибудь придумала насчет сада?
— Да. Он мне нравится как есть.
— Что, просто дерн?
— Пока да.
— Я думала, может, вырыть пруд.
— Нет, дети. Соседские дети.
— А что с ними?
— Сдвинь карты.
Колетт сдвинула.
— Дети в состоянии утонуть даже в двух дюймах воды.
— Находчивые создания.
— Сдвинь еще раз. Левой рукой.
— Может, мне поискать насчет ландшафтного дизайна?
— Ты не любишь траву?
— Ее надо подстригать.
— Разве ты не можешь это делать?
— С моей спиной — нет.
— С твоей спиной? Ты никогда на нее не жаловалась.
— Ты не давала мне возможности.
— Еще сдвинь. Левой рукой, Колетт, левой. Что ж, я тоже не могу. У меня тоже больная спина.
— Правда? С каких это пор?
— С детства.
Меня тащили, подумала Элисон, по жесткой земле.
— Я думала, все уже прошло.
— Почему?
— Я думала, время все лечит.
— Но не спины.
Рука Колетт зависла.
— Выбери семь карт, — велела Эл. — Передай их мне. — Она положила карты. — А твоя спина, Колетт?
— Что?
— Проблемы со спиной. Откуда?
— Из Брюсселя.
— Серьезно?
— Я таскала раскладные столы.
— Очень жаль.
— Почему?
— Я уже нарисовала такую чудную картину, а ты все испортила. Я подумала, может, Гэвин поставил тебя в какую-нибудь необычную сексуальную позу.
— Как ты могла это представить? Ты же не знаешь Гэвина.
— Его лица я не представляла. — Элисон начала переворачивать карты. Везучие опалы мерцали зеленым. — Колесница, перевернутая, — сообщила Элисон.
— Так что мне делать? С садом?
— Девятка мечей. О боже.
— Мы можем подстригать газон по очереди.
— Я никогда этого не делала.
— Ладно, с твоим весом всяко не стоит. Еще удар хватит.
— Колесо Фортуны, перевернутое.
— Когда мы только познакомились, в Виндзоре, ты сказала, что я встречу мужчину. На работе, так ты сказала.
— Я же не говорила, когда именно.
— Но как я могу встретить на работе мужчину? Я же работаю только на тебя. И не собираюсь западать ни на Ворона, ни на прочих уродов.
Эл потрясла рукой над картами.
— Очень много старших арканов, сама видишь. Колесница, перевернутая, что-то мне не нравится думать о том, что она даст задний ход… Ты послала Гэвину открытку с новым адресом?
— Да.
— Зачем?
— На всякий случай.
— Не поняла?
— Что-то может прийти мне. И он переправит. Письмо. Посылка.
— Посылка? И с чем же?
Эл слышала стук — стук в раздвижные стеклянные двери внутреннего дворика. Она до смерти перепугалась. Подумала: Боб Фокс. Но это оказался всего лишь Моррис, запертый в саду; она видела, как шевелятся его губы за стеклом. Она опустила глаза, открыла карту:
— Отшельник, перевернутый.
— Твою мать, — выплюнула Колетт. — По-моему, ты специально перевернула их, когда мешала. Мыла их.
— Какой странный расклад! Все эти мечи, лезвия, — Эл посмотрела на подругу. — Разве что они намекают на газонокосилку. Вполне может быть, как по-твоему?
— Не спрашивай меня. Ты у нас мастер.
— Колетт… Кол… не надо плакать.
Колетт положила локти на стол, уронила голову и завыла.
— Я попросила погадать мне, а ты говоришь о чертовых газонокосилках. По-моему, тебе вообще на меня наплевать. День за днем я занимаюсь твоими налогами. Мы никогда никуда не выходим. Мы никогда не делаем ничего интересного. Тебе нет никакого дела до моих профессиональных навыков, и все, что я слышу, — это как ты треплешься с мертвецами, которых я не вижу.
Элисон мягко сказала:
— Прости, если кажется, что я не ценю тебя. Я помню, я знаю, какой была моя жизнь, когда я была одна. Я помню и ценю все, что ты делаешь.
— Да прекрати ты. Прекрати болтать. Вести себя профессионально.
— Я пытаюсь быть милой. Я всего лишь пытаюсь…
— Об этом я и говорю. Быть милой. Быть профессиональной. Для тебя это одно и то же. Я в жизни не встречала человека лицемернее тебя. Можешь не притворяться передо мной. Я слишком близко. Я знаю, что происходит. Ты прогнила насквозь. Ты ужасный человек. Ты даже не вполне нормальна.
Повисло молчание. Элисон взяла карты и потерла каждую влажным кончиком пальца. Через какое-то время она сказала:
— Я вовсе не собиралась заставлять тебя стричь лужайку.
Молчание.
— Честно, Кол, не собиралась.
Молчание.
— Я могу немножко побыть профессионалом?
Молчание.
— Отшельник, перевернутый, означает, что вашу энергию можно пустить в лучшее русло.
Колетт шмыгнула носом.
— Так что нам делать-то?
— Позвони в какую-нибудь фирму. Узнай расценки. На стрижку газона, скажем, раз в две недели, на все лето. — Улыбаясь, она добавила: — Полагаю, они пришлют мужчину.
А псам было бы хорошо в саду, мелькнуло в ее голове. И улыбка Эл поблекла. Она гнала от себя эту мысль, но перед глазами стоял пустырь за домом матери в Олдершоте.

Колетт взяла на себя обязанность связаться с постоянными клиентами Эл и сообщить им о переезде. Она изготовила симпатичные сиреневые визитки с новыми контактными данными, которые они раздавали на следующей крупной спиритической ярмарке. В ответ они получали чужие карточки.
— Думаю, вы не откажетесь от капельки Власти Богини, — сказала женщина в поношенном свитере, выгружая свои пожитки из видавшего виды фургона. — Вы захотите настроиться на Путь.
Когда они увидели ее во второй раз, она нацепила парик, лифчик с поролоном, заломила сорок фунтов и назвалась Шивон, хиромантом и ясновидящей.
— Хочешь, приеду и сделаю тебе фэн-шуй? — предложила Мэнди Кафлэн. — Здорово, что теперь ты живешь ближе к Хоуву.
Кара закатила глаза.
— О нет, ты до сих пор предлагаешь фэн-шуй? Как можно так тормозить? Я учусь на консультанта по васту. Этой науке пять тысяч лет. Значит, так, демон падает на землю, и надо проверить, куда обращена его голова и куда указывают ноги. Потом рисуешь мандалу. И по ней определяешь, как строить дом.
— Ты немного опоздала, — усмехнулась Эл. — Дом уже построен, и мы переехали в него.
— Ничего, все равно пригодится. На готовый дом можно наложить сетку. Но это для продвинутых. Я пока не дошла до этого уровня.
— Что ж, загляни, когда дойдешь, — сказала Эл.

Эл сказала, я не хочу, чтобы соседи знали, чем мы занимаемся. Где бы я ни жила, я держалась подальше от соседей, я не хочу, чтобы толпа народа просила меня погадать им по чайным пакетикам. Я не хочу, чтобы они являлись к нам на порог и говорили, знаете, что-то не сбылось ваше предсказанье-то, верните деньги. Я не хочу, чтобы они следили за мной и комментировали каждый мой шаг. Я не хочу выставлять свою жизнь напоказ.
Застройка шла неравномерно: по краям дома выросли быстрее, чем заполнилась середина. Они смотрели на соседние участки, что напротив соснового леса, и любовались, как домовладельцы выбегают на улицы, ну или на будущие улицы, спасаясь от утечек газа, потопов и осыпающейся каменной кладки. Колетт заварила чай соседям из «Битти», когда у тех, в свою очередь, обрушился потолок на кухне. Эл была занята с клиенткой.
— Вы сестры? — спросила Мишель, стоя на кухне и покачивая ребенка вверх-вниз на бедре.
Колетт широко распахнула глаза:
— Сестры? Нет.
— Вот видишь, Эван, — сказала она мужу. — Я же тебе говорила, что никакие они не сестры. Мы думали, может, одна из вас здесь на время. Думали, может, помогает другой устроиться.
— Это мальчики или девочки? — спросила Колетт.
— Мальчик и девочка.
— Ага. А кто из них кто?
— Вы работаете дома? — спросил Эван. — По договору?
— Да. — Он ждал. Колетт нервно добавила: — В области коммуникаций.
— «Бритиш телеком»?
— Нет.
— Я совсем запуталась, — пожаловалась Мишель. — Сейчас так много разных тарифов, и не знаешь, что выбрать. Как мне дешевле всего позвонить бабуле в Австралию?
— Я в этом не разбираюсь, — сказала Колетт.
— А чем занимается ваша — ваша подруга?
— Прогнозами, — сообщила Колетт. Ей вдруг начала нравиться игра.
— На метеостанции, да? — спросил Эван. — В Брэкнелле, я угадал? Чтобы выехать на М-три, нужно пройти все круги ада. Не знали, поди, когда дом покупали? Пробка в три мили каждое утро. Надо было получше изучить обстановку, а?
Оба ребенка завопили. Взрослые наблюдали, как из «Битти» вышел по колено мокрый рабочий с ведром.
— Я подам в суд на засранцев, — пообещал Эван.

Позже Колетт спросила у Эл:
— Как ему вообще пришло в голову, что мы сестры? Сводные — еще куда ни шло. И то с огромной натяжкой.
— Люди не слишком наблюдательны, — добродушно заметила Элисон. — Не обижайся на них, Колетт.
Колетт не сказала Элисон, что соседи считают, будто она работает на метеостанции. По кварталу пошли слухи, и вскоре соседи уже кричали ей: «Слушайте, этот дождь, мне уже не смешно! Может, в следующий раз постараетесь?» Или просто усмехались, махнув рукой: «А! Смотрю, вы опять обмишулились».
— Похоже, я стала местной знаменитостью, — сказала Эл. — Бог его знает почему.
— Да потому, что ты толстая, — объяснила Колетт.
В канун Пасхи Мишель высунула голову из-за забора и спросила у Эл, что им взять с собой на выходные в Испанию.
— Простите, — ошеломленно возмутилась Эл, — но погоду я не предсказываю.
— Да, но неофициально, — умоляла Мишель. — Вы должны знать.
— Не для протокола, — лебезил Эван.
Колетт оглядела Мишель. Она снова беременна или просто распустилась?
— Оденьтесь потеплее, вот мой совет, — сказала она.

Обстановка на шоссе зависит от погоды не меньше, чем обстановка на море. У движения есть свои приливы и отливы. Асфальт мерцает перламутром или темнеет влажной бездной. Рассвет застает их на далеких бензоколонках, где желтый свет льется в маслянистую муть, и сбившиеся в стайку птицы следят за ними сверху. На М40, недалеко от Хай-Вайкомб, пустельга парит в восходящем потоке, устремляется вниз, чтобы выхватить пищащую мелюзгу из жесткой травы вдоль обочин. Сороки прохаживаются среди сбитых автомобилями зверушек.
Они колесят: Орпингтон, Севеноукс, Чертси, Раннимид, Рейгейт и Саттон. Они едут на восток от плотины через Темзу, где кемпинги теснятся среди высоток и чайки кричат над поймой реки, где холодный ветер несет с собой вонь сточных вод. Там прожектора и бункеры, гравийные карьеры и склады, развязки, заставленные сигнальными конусами. Там невыразительные ангары с табличками «Сдается», там шины катятся в запущенные поля. Колетт жмет на газ. Они мчатся мимо автомобилей, водруженных на другие автомобили, застывших в маслянистом соитии. Мимо новостроек, в точности похожих на их новостройку. «Смотри, иллюминаторы», — говорит Эл. Их слуховые окна и полукруглые балкончики выходят на приземистые холмы из прессованного лондонского мусора. Они мчатся мимо елочных ферм и собачьих ферм, мимо скотных дворов, заваленных отбросами. На заборах из рабицы висят изображения слюнявых псов — для тех, кто не читает по-английски. Таблички раскачиваются на ветру, кабели хлещут по безбрежному небу. Радио Колетт настроено на сводку о ситуации на дорогах: затор у Треллик-Тауэр, безнадежная пробка на Кингстонской объездной. Сознание Эл скользит через разделительную полосу. Она видит, как отливают серебром, подобно доспехам рыцарей Таро, стены пакгаузов. Она видит мусоросжигательные печи, нефтяные цистерны, газохранилища, электрические подстанции. Автостоянки. Бытовки, тоннели, подземные переходы и эстакады. Промзоны, научные городки и рынки.
Мир за стеклом — это мужской мир. Все, что она видит, построено мужчинами. Но на каждом повороте, на каждом перекрестке женщины ждут решения своей судьбы. Они заглядывают глубоко в себя, в свои утробы, где формируется и созревает плод, где в хрустале возникают образы, где ногти тихо щелкают по рубашкам карт и рисунки взлетают вверх: Правосудие, Умеренность, Солнце, Луна, Мир.
На бензоколонках вертятся камеры, пялятся на очереди за рыбой с картошкой и холодными студенистыми чизкейками. Снаружи на столбах висят предупреждения — никаких разносчиков, коробейников, коммивояжеров и нелегальных торговцев. Свободно странствующих мертвецов почему-то никто не опасается. Камеры следят за входами, но ни одна из них не увидит Цыгана Пита.
— Никогда не знаешь, что спровоцирует их, — говорит Эл. — Понимаешь, их уже целая банда. И их становится все больше. Меня это беспокоит. Я не говорю, что это меня не беспокоит. Просто во всем этом есть один хороший момент — Моррис не таскает их домой. Они исчезают до поворота на Адмирал-драйв. Он ему не нравится, видишь ли. Говорит, это неправильный дом. Ему не нравится сад.
Они возвращались из Саффолка; или, во всяком случае, из какого-то места, где люди еще не утратили аппетит, поскольку они тащились аккурат за фургоном с надписью «Знаменитые пирожки, булочки и пирожные Райта».
— Ты только посмотри, — засмеялась Эл и прочитала надпись вслух. И тут же подумала, ну зачем я это сделала? Совсем из ума выжила. Они же теперь заявят, что проголодались.
Моррис ухватился за пассажирское сиденье и принялся трясти его, приговаривая:
— Убил бы за пирожок.
— Не отказался бы от булочки, — сообщил Цыган Пит.
— А мне, пожалуйста, пирожное, — попросил юный Дин со своей обычной вежливостью.
— Что, подголовник опять расшатался? — спросила Колетт. — Или это ты ерзаешь? Боже, умираю от голода, остановимся на заправке.
Дома Колетт жила на витаминах и женьшене. Она была вегетарианкой, хотя позволяла себе бекон и куриные грудки без кожи. Но в пути они ели что могли и где могли. Они ужинали в стилизованных пабах Биллерикея и Эгхема. В Вирджиния-Уотер они ели начос, а в Броксбурне — жирные куски теста, которые пекарь именовал бельгийскими булочками. На заправках они ели мокрые сэндвичи с морепродуктами, а когда пришла весна, сидели на скамейках на пешеходных улочках маленьких городков вдоль Темзы и аккуратно обгрызали по краям теплые корнуолльские пирожки. Они ели запеканки с брокколи и тремя сырами прямиком из супермаркета и лотарингские пироги из оптовых магазинов с жилистыми кусочками ветчины, розовой, как обваренные младенцы, и хрустящие кусочки курицы, и лимонный мусс, который напоминал им пену для чистки ковров. «Мне нужно съесть что-нибудь сладкое, — сообщила Элисон. — Подзарядиться. — И добавила: — Кое-кто считает, что паранормальные способности — это шик. Они чертовски ошибаются». Тебя в чистоте держать — и то непросто, подумала Колетт, какой уж тут шик. Она отбывала срок в торговых центрах, караулила у примерочных кабинок размером с будку часового, занавески в которых никогда не задергивались как следует. Из других кабинок раздавались скрипы и вздохи; в воздухе витал запашок отчаяния и ненависти к себе. Колетт поклялась отвести подругу в бутики, но Эл было не по себе в дорогих магазинах. Однако она не лишена была некоторой гордыни — любую обновку Эл перекладывала в пакет из магазина, предназначенного для женщин нормального размера.
— Мои тело и дух должны быть восприимчивы и спокойны, — сказала она. — Если за это приходится платить капелькой лишнего веса, что ж, так тому и быть. Я не могу настраиваться на мир иной и одновременно скакать козой на аэробике.
Моррис спросил:
— Макартура не видели, он мой приятель, и Кифа Кэпстика, он приятель и Кифа тоже? Макартура не видели, он мой приятель, и носит вязаный жилет? Макартура не видели, у него всего один глаз, не видели его, моряк откромсал ему мочку уха в драке, так он говорит? Как он потерял глаз? Ну, это совсем другая история. Он валит все на моряка, но, между нами, мы-то знаем, что он врет. — И Моррис гнусно хохотнул.

Наступила весна, и из садоводческой фирмы прислали мужчину. Грузовик высадил его вместе с газонокосилкой и с грохотом укатил. Колетт подошла к двери, чтобы дать ему указания. Бессмысленно ждать этого от Эл.
— Единственно, я не знаю, как ее включать? — Он стоял, засунув палец под шерстяную шапку; словно, подумала Колетт, подавая ей некий тайный знак.
Она уставилась на него.
— Вы не знаете, как включать газонокосилку?
— На кого я похож в этой шапке?
— Затрудняюсь сказать.
— Как по-вашему, похож я на каменщика?
— Понятия не имею.
— Да их тут полно, они строят стены. — Он показал. — Вон там.
— Вы насквозь промокли, — сообщила Колетт, наконец заметив это.
— Да, она не бог весть что такое, эта кофта, куртка, парка, — согласился мужчина. — Лучше бы я надел что-нибудь флисовое.
— Флис промокает.
— И полиэтиленовый плащ, плащ поверх.
— Вам виднее, — холодно сказала Колетт.
Мужчина потащился прочь. Колетт захлопнула дверь.
Через десять минут зазвенел звонок. Мужчина натянул шапку на глаза. Он стоял на коврике, под навесом, с него текло ручьями.
— Так как насчет включить ее? Можете?
Колетт смерила его взглядом. С отвращением она заметила, что из ботинок у него торчат большие пальцы и теребят дырки в мысках.
— Вы уверены, что разбираетесь в этом деле?
Мужчина покачал головой.
— Никогда не имел дела с газонокосилками, — признался он.
— Тогда почему они прислали вас?
— Вероятно, надеялись, что вы меня научите.
— С чего они так решили?
— Ну, вы такая миленькая.
— Довольно, — рявкнула Колетт. — Я звоню вашему начальству.
Она хлопнула дверью. Эл стояла наверху лестницы. Она вздремнула после общения с осиротевшей клиенткой.
— Кол?
— Да?
— Это мужчина? — Ее голос был неразборчивым и сонным.
— Насчет газона. Дебил редкостный. Даже не умеет включать газонокосилку.
— И что ты сделала?
— Сказала, чтоб валил ко всем чертям, и собираюсь позвонить им, нажаловаться.
— Что это был за мужчина?
— Тупой.
— Молодой, старый?
— Не знаю. Я не смотрела. Мокрый. В шапке.

Летом они колесили по сельской местности, окутанной ядовитыми парами пестицидов и гербицидов и сладкими облаками над золотыми полями рапса. Слезы ручьями из глаз, сухость и стянутость в горле; Эл роется в сумке в поисках леденцов с антисептиком. Осенью она видела полную луну, пойманную в сети футбольного поля, опухшую, с синяками на физиономии. Сидя в пробке, она смотрела, как женщина устало тащится с пакетами продуктов, сгибаясь под ветром. Она смотрела на гнилые деревянные балконы, на лондонские кирпичи с потеками сажи, на зимнюю плесень, покрывшую груду садовых кресел. Изгиб дороги, паузы у светофоров позволяли прикоснуться к чужой жизни, заглянуть в окна офиса, где мужчина в мятой рубашке прислонился к картотечному шкафу, такой близкий, как будто знакомый; пока фургон задом выезжает на дорогу, ты колеблешься, ты медлишь и за эти несколько секунд успеваешь сродниться с дядькой, скребущим лысину в освещенном проеме гаража.
В конце поездки приходится бороться со всякой ерундой, беспорядочно звенящей в эфире. Надо купить новый диван. Ты ужасно упрямая. Предполагается, что Моррис — своего рода привратник, он должен представлять духов, выстраивать их в очередь, прикрикивать, чтоб не смели говорить все разом. Но он, похоже, впал в длительную депрессию, с тех пор как они переехали на Адмирал-драйв. Все ему было не так, и он бросил хозяйку на растерзание двойникам Дианы и Элвиса, которые дразнили и мучили ее, а также всяким мелкотравчатым покойникам, которые врали, юлили и говорили загадками. Зрители задавали все те же набившие оскомину вопросы: например, есть ли секс в мире ином?
Хохотнув, она отвечала:
— Я знаю одну очень талантливую пожилую леди-медиума, и вот что она говорит: она говорит, в мире ином просто море любви, но никакого баловства.
Это вызывало смех. Зрители расслаблялись. Конечно, на самом деле они не надеялись получить ответ на этот вопрос. Но однажды, когда они вернулись домой, Колетт спросила:
— Ну так все же есть ли секс в мире ином? Мне плевать, что там говорит миссис Этчеллс, я хочу знать, что говоришь ты.
— У большинства не хватает частей тела, — ответила Эл. — Как отрезало. Но есть исключения. Некоторые, довольно гнусные, духи представляют из себя, ну, одни гениталии. Другие, те просто… те любят смотреть, как мы это делаем.
— Что ж, значит, от нас им веселья не много, — заключила Колетт.

Зимой с пассажирского сиденья Эл глядит на освещенные окна школы. К стеклам прикреплены детские рисунки, они смотрят в класс, но Эл видит спины треугольных ангелов с треугольными, обсыпанными блестками крыльями. Прошли недели после Рождества, новый год давно наступил, а картонные звезды все свисают с окон, и полиэтиленовые снежинки равнодушно и бессмысленно падают между стекол. Зима и опять весна. На А12, по направлению к Ипсвичу, бурно цветут фонари, их оболочки трескаются, они раскрываются, словно стручки, и из металлических чашечек лучи света бьют в небо.

Однажды, ранней весной, Элисон выглянула в сад и увидела Морриса, забившегося в дальний угол, — он рыдал или притворялся, что рыдает. Сад не нравился Моррису по следующей причине: если выглянуть в окно, то не увидишь ничего, кроме травы и забора, ну и самого Морриса, конечно.
Они заплатили лишку, чтобы задний двор смотрел на юг. Но в то первое лето свет бил в стеклянные двери, и им пришлось повесить тюль, чтобы спастись от солнца. Моррис проводил дни, обмотавшись этими занавесками, ему было плевать, светит на него солнце или яркая луна. После визита идиота в шапке они купили собственную газонокосилку, и Колетт, причитая, подстригала лужайку; но в клумбах копаться я не собираюсь, заявила она, и ничего сажать не буду. Эл сперва смущалась, когда соседи останавливали ее, предлагали вырезки из журналов о разбивке сада и советовали телепередачи со знаменитыми садоводами, которые ее, несомненно, заинтересуют. Они считают нас паршивыми овцами, думала она; мало того что извращенки, так еще и не соорудили ни пруда, ни даже веранды. Моррис жаловался, что приходится проворачивать свои гнусные делишки у всех на виду. Приятели, говорил он, смеются над ним, кричат: «Ать! Ать! Ать! Моррис на параде! Марш левой, марш правой… Выйти из строя, Моррриссс, пошел, блин, вкалывать на кухне и лизать дамам туфли».
Эл усмехнулась ему в лицо: «Тебя мне только не хватало на кухне». Нет уж, подумала она, только не среди наших стерильных рабочих поверхностей «под гранит». Ни щели, ни угла, и в двойной духовке из нержавеющей стали особо не спрячешься — если, конечно, не хочешь поджариться. В доме матери в Олдершоте у раковины стояла допотопная деревянная сушилка, вонючая, заплесневелая, сырая на ощупь. Для мертвого Морриса она, естественно, стала домом. Он забирался в волокна губки и лежал там, влажно дыша, вдыхая через нос и выдыхая через рот.
Впервые обнаружив это, она не смогла заставить себя вымыть посуду. Спустя три дня мать заявила: «Я доберусь до тебя, юная леди», и помчалась за ней с пластиковым шнуром для белья. Решая, избить ли ей дочь, связать или, может, повесить, Эмми покачнулась и упала. Элисон вздохнула и перешагнула через нее. Она взялась за конец шнура и дернула, фут за футом, дюйм за дюймом, вытягивая его из безвольной руки Эмми. После чего отнесла веревку на улицу и водрузила на место, зацепив за крюк, вбитый в кирпичную стену, и косой столб, утопавший в траве.
В сумерках луна поднималась над Олдершотом. Шнур был жесткий, и завязанные неумелой девичьей рукой узлы тут же ослабли. Несколько духов, трепеща, опустились на веревку и с визгом упорхнули прочь, когда она провисла и закачалась под их ногами. Глумясь, Эл бросила камень им вслед. Тогда она была совсем еще ребенком.

Поначалу Моррис высмеивал новый дом:
— Шикарная хата, правда? Вы здорово прибираетесь за мной, гусыни.
Потом начал угрожать ей:
— Я тебя уничтожу, наглая сука. Я тебя прикончу. Я тебя прожую и выплюну. Однажды ночью я загляну к тебе, и утром от тебя останутся только драные подштанники. Не думай, что я не делал этого раньше.
— Кого? — спросила она. — Кого ты прикончил?
— Глорию, например. Помнишь ее? Рыжую шлюху.
— Но ты тогда был жив, Моррис. Кто угодно может убить человека ножом или топором, но как ты проделаешь это своими призрачными руками? Твоя память слабеет. Ты забываешь, что к чему. Ты слишком долго шатался по свету. — Она говорила с ним грубо, как мужчина с мужчиной, как Айткенсайд мог бы говорить. — Ты таешь, приятель. И быстро таешь.
Тогда он принялся уговаривать ее:
— Мы хотим вернуться обратно в Уэксхэм. Уэксхэм — такое милое местечко. Нам нравилось ездить в Слау, потому что мы могли отправиться на собачьи бега, туда, где они раньше были. Нам нравилось, что там можно устроить бой, но теперь шиш, никаких больше драк. Тут нет ни кусочка земли, чтобы устроить петушиный бой. Юный Дин любит лямзить машины, но черта с два их теперь слямзишь, сраные ублюдки понавесили сигнализаций, а Дин не умеет отключать сигнализации, он всего лишь ребенок, не научился еще. Донни Айткенсайд говорит, мы никогда не найдем Макартура, если останемся в этих краях. Он говорит, мы никогда не уломаем Кифа Кэпстика поселиться здесь, Киф, он любит поскандалить и пошуметь. — Моррис начал скулить и хныкать. — Допустим, я получил посылочку. И где мне ее хранить, мою посылочку?
— Какую еще посылочку? — спросила Эл.
— Допустим, я получил товар? Допустим, я получил груз? Допустим, я должен покараулить пару коробок или ящиков. Чтобы помочь своим друзьям. Никогда не знаешь, когда приятель придет к тебе и скажет, Моррис, Моррис, старина, ты бы не мог присмотреть за этой штукой ради меня, не спрашивай меня ни о чем, чтобы мне не пришлось врать?
— Тебе? Да ты, кроме вранья, ничего в жизни и не слышал.
— И если это случится, где мне положить их? Ответь мне, детка.
— Может, попросту скажешь ему «нет»? — предложила Элисон.
— Скажу ему «нет», скажу «нет»? Разве так поступают с друзьями? — возмутился Моррис. — Если старая жердь попросит тебя, последи за этой коробкой ради меня, разве ты откажешь ей, разве ты скажешь, Колетт, подруга, нет, не могу?
— Не исключено.
— Но что, если Ник попросит тебя? Что, если старый Ник собственной персоной придет к тебе с предложением, что, если он скажет, я беру тебя в дело, подруга, доверься мне и не ошибешься, что, если он скажет, от разговоров мало проку, что, если он скажет, я не забуду, что ты помогла мне?
— Какое мне дело до Ника? Я и пальцем ради него не пошевелю.
— Да такое, что Ник не спрашивает, он приказывает. Такое, что Ник подвешивает тебя на дереве и стреляет по коленям, я видел, как он это делал. Такое, что Нику нельзя сказать «нет», если не хочешь остаться калекой. Я видел, как он карандашом выдавил человеку глаз. Выдавил бы, если б глаз там еще был.
— Так вот что случилось с Макартуром? Ты сказал, у него всего один глаз.
Лицо Морриса приобрело глумливое, недоверчивое выражение.
— Не надо строить из себя целку, — сказал он. — Ты, злобная шлюха. Ты прекрасно, блин, знаешь, как он остался без глаза. — Ворча, он направился к дверям в сад и обмотал голову занавеской. — Выламывается передо мной, строит из себя целку, хрена лысого, так я тебе и поверил. Расскажи это Дину, расскажи дурачку какому-нибудь, может, он тебе и поверит, а я тебе не верю. Я был там, подруга. Ты заявляешь, моя память слабеет. Но со мной все в порядке, я тебе говорю. Это с тобой, похоже, что-то не так. Я, блин, никогда не забуду, как его глаз брызнул во все стороны. Такое не забывается.
А он как будто напуган, подумала Эл. Перед тем как лечь спать, она помедлила у двери Колетт (вторая спальня, отдельный душ). Она хотела бы сказать, иногда мне одиноко и — печально, но факт — мне нужно, чтобы рядом был кто-то живой. А Колетт живая? Ну, почти. Она ощутила разверзшуюся пропасть внутри, невосполнимую пустоту утраты, как если бы дверь в ее солнечном сплетении распахнулась в пустую комнату или на сцену, ждущую начала пьесы.

В день, когда Моррис заявил, что уходит, она немедленно принялась разносить потрясающую весть.
— Его отзывают, — сказала она. — Правда здорово?
Улыбка не сходила с ее лица. Она словно бурлила изнутри.
— О, просто чудесно, — согласилась Мэнди по телефону. — В смысле, это прекрасная новость для всех, Эл. Мерлин сказал, что у него лопнуло терпение, и Мерлен тоже. Твой Моррис отвратительно вел себя с ним, он ужасно расстроил меня в ночь похорон Ди. С тех пор я никак не могу отмыться. Что ж, полагаю, ты тоже?
— Как по-твоему, он не шутит? — засомневалась Эл, но Мэнди уверила ее, что нет.
— Настало его время, Эл. Его тянет к свету. Он не сможет устоять, клянусь. Пора ему вырваться из порочного круга преступлений и завязать с омерзительным поведением. Он пойдет вперед. Вот увидишь.
Колетт на кухне собиралась пить кофе без кофеина. Эл сказала ей, Моррис уходит. Его отзывают. Колетт выгнула брови и спросила:
— Кто отзывает?
— Не знаю, но он говорит, что поступил на курсы. Я посоветовалась с Мэнди, она считает, это значит, что он переходит на высший уровень.
Колетт барабанила пальцами и ждала, пока закипит чайник.
— Это значит, больше он не будет нас доставать?
— Он клянется, что уходит сегодня.
— Надеюсь, это курсы с предоставлением жилья?
— Думаю, да.
— И надолго он уходит? Он вернется?
— Понятия не имею. Но вряд ли он вернется в окрестности Уокинга. Духи обычно не возвращаются. Я никогда о подобном не слышала. Когда он приблизится к свету, он сможет… — Она озадаченно смолкла. — Сможет сделать то, что делают они все, — наконец сказала она. — Не знаю. Растаять. Испариться.
Чайник, щелкнув, выключился.
— А все эти люди, о которых он говорит, — Дин и остальная шайка-лейка на заднем сиденье нашей машины — они тоже растают?
— Насчет Дина не знаю. Он не кажется особо развитым. Но да, по-моему, именно Моррис привлекает их, а не я, так что уйдет он — уйдут и они все. Понимаешь, возможно, тому Моррису, что мы знали, пришел конец. Однажды это должно было случиться.
— И что дальше? Как это будет?
— Ну, это будет тихо. Мы сможем немного отдохнуть, я смогу спать по ночам.
— Отодвинься, пожалуйста, — попросила Колетт, — а то я холодильник не могу открыть. Ты ведь не отойдешь от дел, правда?
— Если я отойду от дел, на что я буду жить?
— Мне нужно только молоко. Спасибо. Но как же быть с духовным проводником?
— Другой появится со дня на день. Или твоего одолжу.
Колетт чуть не уронила пакет молока.
— Моего?
— Разве я тебе не сказала?
Колетт, похоже, была в ужасе.
— Но кто он?
— Не он, а она. Морин Харрисон, так ее зовут.
Колетт залила молоком всю псевдогранитную столешницу и тупо смотрела, как оно стекает на пол.
— Кто это? Я ее не знаю. Я не знаю никого с таким именем.
— А ты и не должна. Она умерла еще до твоего рождения. На самом деле я далеко не сразу нашла ее, но ее бедная старинная подружка без конца околачивалась вокруг и спрашивала насчет Морин. Так что я подумала, отчего бы не сделать доброе дело и не соединить их вновь. Ладно, я должна была тебе сказать! Должна была упомянуть об этом. Ну и что с того? Это ничего не меняет. Слушай, расслабься, она не причинит тебе вреда, она всего лишь одна из тех старушек, что вечно теряют пуговицы от кофт.
— А она может меня видеть? Она смотрит на меня сейчас?
— Морин, — ласково позвала Эл. — Ты здесь, милая?
В буфете звякнула чашка.
— Она там, — показала Эл.
— Она может видеть меня в спальне по ночам?
Элисон пересекла кухню и принялась вытирать разлитое молоко.
— Колетт, сядь, у тебя шок. Я налью тебе еще чашку.
Она снова вскипятила чайник. Но выхолощенный кофе не поможет справиться с шоком. Она стояла, глядя на пустой сад. Когда Моррис действительно уйдет, подумала она, надо будет выпить шампанского.
Колетт спросила, откуда Морин Харрисон родом, а когда Эл ответила, что откуда-то с севера, искренне удивилась, как будто заиметь духовного проводника из Аксбриджа было бы намного естественнее. Эл невольно заулыбалась. Подумай о хорошем, сказала она, внося кофе; она положила на блюдце несколько шоколадных печений, чтобы начать праздновать. Подумай о хорошем, ведь тебе мог достаться тибетский монах. Она представила перезвон храмовых колокольчиков в «Коллингвуде».
В гостиной было непривычно мирно. Она пристально уставилась на тюлевые занавески, но тело Морриса не выпирало из-под них и не валялось, распростертое, на полу. Никакого Айткенсайда, никакого Дина, никакого Цыгана. Она села.
— Ну вот и все, — сияя, сказала она. — Нас осталось двое.
Она услышала стон, скрип, металлический скрежет; хлопнула крышка почтового ящика — это ушел Моррис.

Восемь

С наступлением нового тысячелетия дела пошли на спад. Никаких ошибок в бизнес-плане Колетт — проблема коснулась не только их. Коллеги звонили Эл, чтобы поплакаться. Словно их клиенты поставили любопытство на паузу, затаили дыхание. Новый век отметили на Адмирал-драйв фейерверками, осторожные отцы запускали их с незаселенных задних участков. Детскую площадку, идеальное место для праздников, отгородили и повесили таблички «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН».
В местной бесплатной газетенке написали, что там нашли горец японский.
— Это хорошо? — спросила Мишель через забор. — В смысле, его охраняют?
— Нет, он вроде бы ядовитый, — отозвалась Эл. Обеспокоенная, она направилась в дом. Надеюсь, я тут ни при чем, подумала она. Не помочился ли Моррис на травку, уходя из ее жизни?
Некоторые не верили в историю с горцем. Они говорили, что на площадке нашли неразорвавшуюся бомбу, наследие прошлой войны — интересно какой. Эван перегнулся через забор и спросил:
— Вы слышали о том парне из Нижнего Эрли, по дороге на Рединг? Живет в новом квартале наподобие нашего? Он заметил, что у него краска пошла пузырями. А в трубах полно черной жижи. Как-то раз он копался в огороде и вдруг видит, что-то извивается на лопате. Он подумал, черт, это еще что такое?
— И что это оказалось? — спросила Колетт. Иногда она находила Эвана очаровательным.
— Куча белых червяков, — ответил он. — А где белые червяки, там и радиация. Это единственное, что надо знать о белых червяках.
— И что он сделал?
— Позвонил в городской совет, — ответил Эван.
— На его месте я бы позвонила военным.
— Конечно, они заюлили. Отрицали все. Бедолага заколотил дом и уехал.
— Откуда там взялась радиация?
— Тайный подземный ядерный взрыв, — заявил Эван. — Это же очевидно.
Некоторые жители Адмирал-драйв позвонили в местный отдел охраны окружающей среды и спросили насчет детской площадки, но чиновники признались лишь в существовании некоего засора, утечки, загрязнения, природу которого они пока не готовы подтвердить. Они утверждали, что проблема с белыми червяками существует лишь в Рединге и что ни один червяк до Уокинга не добрался. Между тем дети оставались изгнанными из своего райского уголка. Они отчаянно ревели, глядя на качели и горку, и колотили по ограде. Матери оттаскивали малышей наверх, в свои «Фробишеры» и «Маунтбэттены», подальше от беды. Опасаясь падения цен на вторичное жилье, никто не хотел, чтобы пошли слухи. Народ забеспокоился, потихоньку началась миграция, необремененные потомством молодые пары пытали удачу на растущем рынке, и уже появились первые таблички «Продается».
Канун Нового года выдался на Адмирал-драйв холодным, небо было ясным. Самолеты на них не падали, ни наводнений, ни эпидемий — короче, ничего, что повлияло бы на юго-восток Англии. Клиенты апатично и вяло вздыхали и — всего на месяц или два — принимали свою жизнь такой, какова она есть. К весне они потихоньку поползли обратно.
— Они собираются взять пробы из канализации, — сообщила Мишель Элисон.
— Кто — они?
— Канализационные чиновники, — со страхом ответила Мишель.

После ухода Морриса их жизнь превратилась в праздник. Впервые за долгие годы Элисон ложилась спать, зная, что ее не вышвырнут из кровати в предрассветные часы. Она могла лениво принять ванну поздним вечером, и волосатая лапа не выдергивала пробку, а вытатуированная змея Морриса не возникала из благоухающей розами пены. Она спокойно спала всю ночь и просыпалась свежей, готовой к новому дню. Она цвела, ее гладкая кожа обновилась, фиолетовые тени исчезли из-под глаз.
— Не знаю, когда я в последний раз чувствовала себя так хорошо, — говорила она.
Колетт тоже спала по ночам, но ничуть не изменилась.
Они заговорили о горящих путевках, о том, чтоб выбраться на солнышко. Моррис отвратительно вел себя в самолете, призналась Эл. Во время регистрации он прыгал на ее багаж, и ей приходилось доплачивать за перевес. Он размахивал кастетами, когда они шли через металлодетектор, — Эл останавливала и обыскивала служба безопасности. Если им удавалось-таки взойти на борт, он запирался в сортире или прятался в бумажном пакете какого-нибудь невротика, и когда тот открывал пакет — бабах прямо ему в лицо. Как-то раз, по дороге на Мадейру, у одного несчастного остановилось сердце.
— Можешь больше не волноваться об этом, — успокоила ее Колетт. — Куда бы ты хотела поехать?
— Не знаю, — ответила Эл. Потом сказала — Куда-нибудь, где развалины. Или опера. Ночь, ты держишь свечи, а актеры поют на арене, в амфитеатре. Или играют пьесы, надев маски. Будь я оперной певицей, все находили бы меня очаровательной. Никто бы не считал меня толстухой.
Колетт больше интересовал секс с греком-официантом. На первый взгляд ничто не мешает им удовлетворять культурную и сексуальную жажду соответственно в пятистах ярдах друг от друга. Но она представила, как ее знойный кавалер кружит вокруг их столика на террасе — его вздохи, учащенный пульс, пылкое дыхание и мысли, проносящиеся в его голове: а стоит ли, ведь мне придется заплатить приятелю, чтобы тот переспал с толстухой?
— Кроме того, — добавила Эл, — я рада, что поеду не одна. Мы с Мэнди были на Кипре, но я ни разу там ее не видела, она только и делала, что скакала из одной постели в другую. По-моему, это отвратительно. Не пойми меня неправильно, я люблю Мэнди. Люди должны веселиться, если могут.
— Просто ты не можешь, — сказала Колетт.
Неважно, что я скажу, подумала она. Даже если промолчу, Эл вытащит мысли из моей головы и все равно узнает.

Элисон впала в обиженное молчание; в итоге они так и не поехали в отпуск. Через месяц она снова завела разговор на эту тему, робко, но Колетт набросилась на нее:
— Я не хочу ехать ни на какие руины. Я хочу напиваться и танцевать на столе. С чего ты взяла, что единственное, чего я хочу, — жить с тобой и возить тебя в чертов Окстед на конференцию «Тайны кельтов»? Вся моя долбаная жизнь проходит на М-двадцать пять, пока ты блюешь на пассажирском сиденье.
Элисон тихо возразила:
— Меня почти не тошнит с тех пор, как Моррис ушел.
Она попыталась вообразить, как Колетт танцует на столе. Получилось что-то типа жесткого танго на светлом дереве журнального столика, Колетт выгибается, сверкая пупырчатыми подмышками. У Элисон зазвенело в ушах; явилась кроткая маленькая женщина и спросила:
— Простите, простите, вы не видели Морин Харрисон?
— Посмотрите на кухне, — посоветовала Эл. — Вроде бы она за холодильником.

Одиннадцатого сентября Колетт смотрела телевизор. Она позвала Элисон. Эл закинула руки на спинку дивана. Она без удивления наблюдала, как рушатся башни-близнецы, как горящие тела летят на землю. Элисон смотрела, пока новости не начали повторять и не пустили те же самые кадры. Потом она молча вышла из комнаты. В такие минуты кажется, что ты должен что-то сказать, но не знаешь что. Нельзя сказать, что ты предвидел это; но и нельзя сказать, что никто ничего не предвидел. Весь мир вытянул эту карту.
Чуть позже в тот же день позвонил Мерлен.
— Привет, — поздоровался он. — Как дела? Видели новости? Ужасно.
— Да, ужасно, — согласилась она. — А как Мерлин?
— Без понятия, — отрезал он.
— Ты не видел его на шоу?
— Я с этим завязываю.
— Правда? Собираешься работать детективом-медиумом?
Или охранником-медиумом, подумала она. Почему бы не подкинуть эту идею властям? Можно стоять в аэропортах и сканировать намерения людей.
— Нет, ничего подобного, — весьма жизнерадостно произнес Мерлен. — Я подумываю стать инструктором по персональному росту. Я пишу книгу. Новую книгу. «Излечись успехом». В ней раскрываются секреты мудрецов древности, помогающие достичь здоровья, богатства и счастья. Поверь, мир в долгу перед тобой, это я тебе говорю.
Элисон извинилась, отложила трубку и сходила на кухню. Вернувшись, она прижала телефон подбородком и принялась чистить апельсин. Ты же не хочешь тратить время, говорил Мерлен, на девчонок и старух. Мы живем в эпоху расцвета высоких технологий. Богатство естественно, как дыхание. Утром, вставая с постели, потянись и скажи: «Я владею Вселенной».
— Мерлен, зачем ты мне все это говоришь?
— Я надеялся, ты купишь франшизу. Ты моя муза, Элисон.
— Поговори с Колетт. Деловые решения принимает она.
— Да ну? Вот что я тебе скажу, причем даром: ты одна в ответе за собственное здоровье и благополучие. Ты не можешь перепоручить другому человеку свою судьбу. Не забывай закон Вселенной: во сколько себя оцениваешь, столько и получишь.
На ковер упал ароматный завиток апельсиновой шкурки.
— Правда? — переспросила она. — Значит, я получу не много.
— Я разочарован твоим негативным настроем, Элисон. Возможно, мне придется положить трубку, прежде чем ты отравишь мне день.
— Как скажешь, — сказала она.
— Нет. Не уходи… — испугался Мерлен. — Я надеялся… ну ладно. Я думал насчет партнерства. Ну вот и все. Я сказал это. Что думаешь?
— Делового партнерства?
— Любого, какого захочешь.
Она подумала, он считает меня тупой только потому, что я толстая; думает, раз я толстая, то отчаялась.
— Нет.
— Нельзя ли поконкретнее?
— Еще конкретнее, чем «нет»?
— Я ценю искренность. И приму твой ответ с гордо поднятым подбородком.
Беда в том, подумала она, что у тебя нет подбородка. Мерлен стремительно толстел, его влажная серая кожа словно сочилась интимной сыростью раковины его жилого прицепа. Она мысленно попыталась заглянуть в его шоколадного цвета глаза, но увидела лишь рубашку пастельного цвета, туго обтягивающую пузо.
— Я не могу, — сказала она. — Ты слишком толстый.
— Ну, знаешь ли, — возмутился Мерлен. — На себя посмотри.
— Да, знаю, я тоже. Но мне не нравится, как у тебя пуговицы отлетают с рубашки. Я ненавижу шить, совершенно не умею обращаться с иголкой.
— Купи степлер, — мерзким голосом посоветовал Мерлен. — Сейчас выпускают специальные степлеры. Однако с чего ты взяла, что я попрошу тебя пришивать мне пуговицы?
— По мне, так ты вполне на это способен.
— И ты серьезно объясняешь этим свой отказ от моего делового предложения?
— Мне показалось, ты предлагаешь что-то другое.
— Как знать?  — произнес Мерлен. — Кажется, это термин, который используют на сайтах знакомств. «Для дружбы и как знать?» 
— Но тебе-то нужны мои деньги в банке и как знать? Да ладно, Мерлен! Ты просто думал, что меня легко околпачить. И, кстати, не вздумай звонить Мэнди — в смысле, Наташе — или еще кому-то из девочек. Они все тебя на дух не переносят, по тем же причинам, что и я. — Она замолчала. Нет, это несправедливо, подумала она. Есть особая причина, по которой я не люблю Мерлена. — Все дело в булавке для галстука, — призналась она. — От одного вида булавок для галстука мне не по себе. Эти штуки всегда казались мне опасными.
— Понимаю, — произнес Мерлен. — Хотя, скорее, не понимаю. Ничего не понимаю.
Она вздохнула.
— Не уверена, что дело во мне. Полагаю, это уходит корнями в прошлую жизнь.
— Да ну? — усмехнулся Мерлен. — Тебя предали мучительной смерти, заколов булавкой для галстука? Но в древности не было булавок для галстука. Это была брошка, уверяю тебя.
— Возможно, это я кого-то замучила, а не меня, — уточнила она. — Не знаю, Мерлен. Слушай, удачи тебе с книгой. Желаю разбогатеть. Правда, от души. Если, конечно, ты высоко себя оцениваешь. А я уверена, что высоко. Желаю получить все, что хочешь. Когда переберешься из трейлера в Беверли-Хиллз, не забудь прислать новый адрес.
Через пять минут вошла Колетт с покупками.
— Хочешь печенье со сливочной помадкой и двойным шоколадом? — спросила она.
— Мерлен звонил, — сообщила Эл. — Он пишет новую книгу.
— Неужели? — произнесла Колетт. — Тебе ведь нравятся эти йогурты?
— А они жирные? — радостно поинтересовалась Эл. Колетт нахмурилась и покрутила стаканчик в руках. — Да наверняка, — сказала Эл, — раз они мне нравятся. Кстати, Мерлен предложил мне переехать к нему.
Колетт продолжала забивать холодильник.
— У твоих отбивных вышел срок годности, — сообщила она. Выбросив их в мусорное ведро, Колетт спросила: — Что? В его трейлер?
— Я отказалась.
— Да за кого он себя, блин, принимает?
— Он делал гнусные намеки, — пожаловалась Эл. Она вытерла руку о юбку. — А как насчет нашей книги, Колетт? Мы ее когда-нибудь закончим?

Колетт собрала наверху небольшую горку распечаток; она хранила ее под замком в платяном шкафу — Эл находила эту предосторожность трогательной. Кассеты до сих пор причиняли массу неудобств. Иногда они обнаруживали тарабарщину вместо всего последнего сеанса. Иногда их беседу заглушали визги, скрипы и кашель, словно зимняя публика настраивалась на симфонический концерт.

КОЛЕТТ: Итак, рассматриваете ли вы свой талант как дар или скорее как — что противоположно дару?
ЭЛИСОН: Товар, который ты не заказывал. Ноша. Наказание.
КОЛЕТТ: Это ваш ответ?
ЭЛИСОН: Нет. Я просто подсказываю выражения.
КОЛЕТТ: Тогда?..
ЭЛИСОН: Послушайте, я просто живу, как умею. Я представить не могу ничего другого. Если бы, когда я училась, рядом был более разумный человек, чем миссис Этчеллс, возможно, сейчас я жила бы лучше.
КОЛЕТТ: То есть все могло бы быть иначе?
ЭЛИСОН: Да. С более развитым проводником.
КОЛЕТТ: Похоже, вы неплохо справляетесь без Морриса.
ЭЛИСОН: Я же тебе говорила.
КОЛЕТТ: В конце концов, вы сами сказали, во многом это просто психология.
ЭЛИСОН: Под словом «психология» вы подразумеваете обман.
КОЛЕТТ: А как бы вы это назвали?
ЭЛИСОН: Вы же не говорите, что Шерлок Холмс — обманщик! Послушайте, если вы что-то узнаете, вы должны использовать это, неважно, как именно вы об этом узнали.
КОЛЕТТ: Но я бы скорее подумала, в некотором роде — дайте мне закончить — я бы скорее подумала, что вы обманываете, если бы мне было небезразлично ваше благополучие, потому что многие люди, которые слышат голоса, попадают в больницу с неприятным диагнозом.
ЭЛИСОН: Сейчас уже меньше, из-за сокращения штатов, знаете ли. Полно людей, которые верят во что угодно. Они бродят по улицам.
КОЛЕТТ: Да, но это всего лишь политика. Нормальными они от этого не становятся.
ЭЛИСОН: Понимаете, я зарабатываю на жизнь. Вот в чем разница между мной и сумасшедшими. Никто не станет называть тебя сумасшедшим, если ты зарабатываешь деньги.

Иногда Колетт тайком от Эл не выключала магнитофон. В ее голове зародилась смутная мысль, что ей может понадобиться доказательство. Что если у нее будет кассета, она сможет уговорить Эл на любую сделку; или что пока Колетт не будет дома, Эл опрометчиво сознается в преступлении. Хотя и не знала в каком.

КОЛЕТТ: В новом тысячелетии я собираюсь управлять твоими делами еще эффективнее. Буду ставить тебе ежемесячные цели. Пришло время для свободного полета мысли. Не вижу, почему бы тебе не повысить продуктивность по меньшей мере на десять процентов. Ты теперь спишь по ночам, верно? Может, я смогу играть более активную роль. Например, перехватывать лишних клиентов. Только тех, кто хочет узнать будущее. В конце концов, ты ведь на самом деле не можешь предсказывать будущее? Карты его не знают.
ЭЛИСОН: Большинство людей будущее не интересует. Они хотят знать все о настоящем. Хотят, чтобы им сказали, что они все делают правильно.
КОЛЕТТ: Мне никто никогда не говорил, что я все делаю правильно. Ни в Брондсбери, ни в других местах.
ЭЛИСОН: Ты не ощущала, что тебе помогают, никакого эмоционального руководства?
КОЛЕТТ: Нет.
ЭЛИСОН: Когда я вспоминаю те дни, мне кажется, что ты слишком старалась верить. Люди не могут поверить во все сразу. Над этим надо работать.
КОЛЕТТ: Гэвин считал, что все это жульничество. Но с другой стороны, Гэвин же был дураком.
ЭЛИСОН: Знаешь, ты до сих пор много о нем говоришь.
КОЛЕТТ: Вовсе нет. Я никогда о нем не говорю.
ЭЛИСОН: Мм.
КОЛЕТТ: Никогда.

— Ладно, ладно, — согласилась Эл. — Если хочешь, будем учиться. С чего начнем, с карт или с рук? С рук? Хорошо.
Но пять минут спустя Колетт сказала:
— Я не вижу линий, Эл. По-моему, у меня глаза слабеют. — Эл промолчала. — Может, мне носить контактные линзы? Очки мне не идут.
— Можешь смотреть через лупу, клиентам все равно. Вообще-то так им даже кажется, что ты полностью отрабатываешь гонорар.
Они попробовали еще раз.
— Не пытайся поведать мне мое будущее, — наставляла Эл. — Не будем пока об этом. Возьми меня за левую руку. На ней написан мой характер. Способности, данные мне от рождения. Можно увидеть весь мой нераскрытый потенциал. Твоя работа — предупредить меня о нем.
Колетт держала ее руку двумя пальцами, словно что-то противное. Она посмотрела на ладонь, потом снова на Элисон.
— Давай, — подбодрила Эл. — Ты мой характер знаешь. Или говоришь, что знаешь. Ты все время говоришь о моем характере. И ты знаешь мой потенциал. Ты только что составила мой бизнес-план.
— Не знаю, — сказала Колетт, — даже глядя в лупу, я ни черта не разбираю.
— Тогда попробуем лучше с картами, — предложила Эл. — Как ты знаешь, для этого надо выучить значения семидесяти восьми карг и всех основных комбинаций, поэтому у тебя будет много домашней работы. Ты знаешь основы, наверняка успела ухватить суть. Трефы управляют знаками огня — ты ведь знаешь знаки зодиака? Червы управляют водой, бубны — землей.
— Бубны — ритмы земли, легко запомнить, — сказала Колетт. — Но почему черви управляют водой?
— В Таро, — сказала Эл, — черви — это кубки. Так что все логично. Трефы — это жезлы. Бубны — пентакли. Пики — мечи.
Колетт неловко тасовала колоду; карты выпадали, и она резала пальцы о края, словно Таро кусали ее. Эл научила ее раскладам «Решение» и «Кельтский крест». Она перевернула старшие арканы, чтобы подруга могла выучить их значения одно за другим. Но Колетт никак не могла уловить суть. Она была прилежной и добросовестной, но дальше картинок ничего не видела. Рак выползает из пруда — зачем? Мужчина в нелепой шляпе стоит на краю обрыва. За спиной у него узелок с пожитками, собака кусает его за бедро. Куда он направляется? Почему не чувствует зубов пса? Женщина раскрывает пасть льву. Похоже, она довольна жизнью. В воздухе витает заговор.
— О чем говорит тебе эта карта? — спросила Эл. — Нет, не смотри на меня в поисках ответа. Закрой глаза. Что ты чувствуешь?
— Ничего, — отрезала Колетт. — А что я должна чувствовать?
— Когда я работаю с Таро, то обычно чувствую, будто мою голову вскрыли консервным ножом.
Колетт бросила карты. Пожалуй, я не буду менять профессию, сказала она. Очень мудро, согласилась Эл. Она не могла объяснить Колетт, каково гадать для клиента, — пусть даже это всего лишь психология. Ты открываешь рот и не знаешь, какие слова услышишь. Не знаешь даже, когда закончится предложение. Ты ничего не знаешь. А потом внезапно узнаешь. Ты идешь вслепую. И натыкаешься прямо на правду.

В новом тысячелетии Колетт собиралась вытащить Эл из дешевых районов, где на парковках стоят мусорные баки, чипсы въелись в ковры и светят люминесцентные лампы. Она мечтала увидеть ее в больших чистых залах с бригадами профессиональных осветителей и звукооператоров. Она ненавидела доступность общественных залов, где субботними вечерами травили байки подвыпившие комики и в воздухе висели взрывы сального смеха. Ее тошнило от потертых стульев, липких от пива, а то и чего похуже; ей была отвратительна мысль о том, что Эл настраивается на мир иной в какой-нибудь паршивой кладовке, нередко в компании жестяного ведра и швабры. Она сказала, мне не нравится, когда ты выступаешь в спортзале или в бильярдном клубе. Мне не нравятся типы, которые приходят на твои представления. Хорошо бы перебраться на южное побережье, в аккуратненькие отреставрированные театры, везде позолота и красный плюш, где на тебя соберутся и партер, и амфитеатр, и бельэтаж с балконами.
На Адмирал-драйв пробивались первые крокусы, яркие вспышки в сочной траве. Кирпичные стены «Маунтбаттенов» и «Фробишеров» были влажными, черепичные крыши лоснились от апрельского дождя. Эл была права, когда сказала, что у тех, кто живет у подножия холма, будут проблемы с сыростью. Газоны хлюпали у них под ногами, во внутренних двориках пузырилось болото. По ночам мигало охранное освещение, словно все соседи крались из дома в дом, воруя чужие игровые приставки и DVD-проигрыватели.
Гэвин не звонил, хотя ежемесячный взнос за квартиру в Уиттоне исправно поступал на ее банковский счет. А потом, как-то раз, они с Эл делали покупки в Фарнхэме и наткнулись на него; они выходили из универмага «Элфикс», а он заходил в него.
— Что ты делаешь в Фарнхэме? — удивленно спросила она.
— Мы живем в свободной стране, — возмутился Гэвин.
Он всегда отвечал подобным идиотским образом, если его спрашивали, зачем он что-то делает или как оказался там-то. Его ответ напомнил Колетт, что она была совершенно права, оставив его. Он не смог бы сделать этого лучше, даже если бы обдумывал свои слова неделю.
Эл одним взглядом осмотрела его. Когда Колетт обернулась, чтобы представить подругу, та уже давала задний ход.
— Я сейчас… — сообщила она и растворилась в направлении отдела косметики и парфюмерии.
Там она тактично отвела глаза и принялась орошать себя всеми духами подряд, чтобы отвлечься и не подслушать невольно чужой разговор.
— Это она и есть? Твоя подруга? — спросил Гэвин. — Боже, ну и толстуха. Получше никого найти не могла?
— Она весьма успешная деловая женщина, — парировала Колетт, — а также очень добрый и заботливый работодатель.
— И ты живешь у нее?
— У нас прелестный новый дом.
— Но почему ты живешь у нее?
— Потому что я нужна ей. Она работает круглые сутки без выходных.
— Никто так не работает.
— Она — работает. Но тебе этого не понять.
— Мне всегда казалось, что в тебе есть что-то от лесби, Кол. Я сразу так подумал, когда впервые увидел тебя, только ты спустилась в бар, в том отеле — где же это было? — во Франции, ты шла прямиком ко мне, высунув язык. И я подумал, да, с этой вряд ли что получится.
Она отвернулась и пошла прочь. Он позвал:
— Колетт… — Она обернулась. Он сказал: — Может, выпьем как-нибудь вместе. Только без этой. Ее не приводи.
Она открыла рот, уставилась на него — и целую вечность глотала оскорбления, прожеванные и переваренные, они поднимались из ее нутра и застревали в горле. Она задержала дыхание, руки ее скрючились в клешни, но все, что Колетт смогла выдавить из себя, было: «Иди на хрен». Нырнув обратно в магазин, она заметила свое отражение в зеркале, кожа пошла пятнами от ярости, глаза выпучены, и впервые в жизни Колетт поняла, почему в школе ее называли Чудовищем.
На следующей неделе в Уолтоне-на-Темзе они сцепились с мужчиной на многоэтажной парковке. Две машины нацелились на одно и то же место; классическая пригородная перебранка, какие мужчины легко забывают и из-за которых женщины плачут и трясутся часами. Обычно в подобных случаях Эл успокаивающе сжимала руку Колетт, вцепившуюся в руль, и говорила, забудь, пусть получит то, что хочет, какая нам разница. Но на этот раз она опустила окно и спросила у мужчины:
— Как вас зовут?
Он выругался. Она привыкла к гадкому языку бесов, но разве можно ожидать брани от такого мужчины, от мужчины вроде тех, что живут на Адмирал-драйв, от мужчины в куртке из почтового каталога, от мужчины, казалось бы готового воскликнуть: «А давайте устроим барбекю!»?
Она сказала ему:
— Хватит, хорош! Вам что, делать больше нечего, как крыть женщин на парковках? Отправляйтесь домой и застрахуйте свою жизнь подороже. Почистите компьютер и сотрите все картинки с детишками, вы же не хотите, чтобы потом кто-то нашел их. Позвоните своему врачу. Запишитесь на утро, настаивайте, чтобы он вас принял. Скажите им, левое легкое. Медицина в наши дни на высоком уровне, знаете ли. Главное — успеть, пока оно не распространилось.
Она снова закрыла окно. Мужчина что-то сказал, его машина с визгом умчалась прочь. Колетт аккуратно припарковалась на трофейном месте. Она искоса глянула на Эл. Но не осмелилась спросить ее. Конечно, они опаздывали, им нужно было это место. Она закинула удочку:
— Жаль, это не я его отбрила.
Эл не ответила.
Когда тем вечером они пили чай дома, она спросила:
— Эл, тот парень на парковке…
— Ну да, — сказала Эл. — Конечно, это была всего лишь догадка. Насчет порнографии, — добавила она.
Теперь во время их поездок на заднем сиденье машины царила блаженная тишина. Дидкот и Абингдон, Блюбери и Горинг, Шинфилд, Уонерш, Лонг-Диттон и Лайтуотер. Они знали, что жизни, которые мелькают за окном, куда зауряднее, чем их собственные. Гладильная доска в пристройке ждет, пока на нее накинут простыню. Бабушка на автобусной остановке наклонилась, чтобы сунуть печенье в открытый ротик ребенка. Грязные голуби расселись на деревьях. Фонарь горит за темным забором. Тоннели, освещенные тусклыми лампами, один за другим остаются позади: Отфорд, Лимпсфилд, Нью-Элтем и Блэкфен. Они сторонились центральных улиц и торговых центров изуродованных городков, причиной тому были сбитые с толку мертвые, кучкующиеся у мусорных баков возле закусочных, сжимая ключи в руках, или же выстроившиеся в очередь с коробками для завтрака там, где некогда были фабричные ворота, где некогда за покрытыми копотью окнами шумели и пыхтели станки. Их там тысячи, таких трогательных и таких тупых, не способных перейти дорогу, чтобы попасть, куда им надо; они трясутся на обочинах новых магистралей и окружных, а машины несутся мимо, они толпятся в железнодорожных тоннелях, под лестницами многоэтажных парковок, они сгущают воздух на входах в метро. Если они натыкаются на Элисон, то тащатся за ней домой и начинают докучать при первой же возможности. Они пихают ее локтями под ребра и задают вопросы, без конца задают вопросы — да только все не те. Всегда: где моя пенсионная книжка, номер 64 уже уехал, как насчет яичницы с беконом на завтрак? Никогда: я что, умер? Когда она сообщает им эту новость, они начинают выяснять, как это случилось, пытаются отыскать какой-то смысл, перекинуть скользкий мостик между временем и вечностью. «Я как раз включила утюг, — говорит женщина, — и как раз принялась за левый рукав рубашки Джима, той, что в синюю полоску… его… нашего Джима… в полоску…» Ее голос слабеет от натуги, и Элисон объясняет ей, вводит в курс дела, и тогда: «А, понятно», — скажет она довольно спокойно, а потом: «Все понятно. Что ж, такое случается, верно? Ладно, не буду больше отнимать у вас время, я вам очень обязана. Нет, спасибо, я выпью чаю дома… Не хочу портить вам вечер…»
Она уходит, и голос ее становится все тише и наконец смолкает, когда она растворяется в стене. Даже те, кто умер далеко не внезапно, любили вспоминать свои последние часы в больничных палатах, неспешно перечисляя, кто из родственников поспел к смертному одру, а кто застрял в пробке и опоздал. Они хотели, чтобы Элисон поместила за них благодарности в газетах: «Искренне благодарю сотрудников больницы Св. Бернарда» — и она обещала, что все будет исполнено в точности, потому что я на все пойду, говорила она, лишь бы они лежали смирно, тихо ждали и переходили на следующий уровень, а не устраивались у меня как дома. Они заканчивали свои сбивчивые монологи так: «Что ж, на сем разрешите откланяться», «Желаю вам всего самого наилучшего» и «Не забывайте меня, пишите», а иногда тихо, стоически так: «Мне пора». Иногда они возвращались с жизнерадостным «Привет, а вот и я» и объявляли себя королевой Викторией, или собственной старшей сестрой, или женщиной, которая жила с ними по соседству еще до их рождения. Это не умышленный обман, скорее неизменная нарезка и смешение личностей, слияние личной памяти с коллективной. Понимаешь, объясняла она Колетт, мы с тобой, когда вернемся, возможно, явимся как один человек. Потому что за последние годы многое пережили вместе. Ты можешь решить, что ты моя мать. Я могу через тридцать лет явиться какому-нибудь медиуму на сцене и заявить, что я — мой собственный папа. Вообще-то я не знаю, кто мой отец, но когда-нибудь узнаю, возможно после смерти.
Но Колетт, на миг убежденная, впадала в панику и спрашивала, а что, если я умру? Эл, что мне делать, что мне делать, если я умру?
Сохраняй спокойствие, отвечала Эл. Не плачь. Ни с кем не говори. Ничего не ешь. Постоянно повторяй свое имя. Закрой глаза и ищи свет. Если кто-то скажет, иди за мной, требуй удостоверение личности. Когда увидишь свет, иди к нему. Прижимай сумку к телу, где бы оно ни было. Но не открывай ее и помни, что нельзя лезть за картой, даже если кажется, что окончательно заблудилась. Если кто-то попросит у тебя денег, не обращай на него внимания, просто отпихни. Иди к свету, вот и все. Не смотри никому в глаза. Ни за что не останавливайся. Если кто-то скажет, что у тебя пальто испачкано краской или птица на голову нагадила, все равно иди, не останавливайся, не смотри по сторонам. Если к тебе подойдет женщина с сопливым ребенком, оттолкни ее с дороги. Звучит ужасно, но это для твоей же безопасности. Двигайся. Иди к свету.
А что, если я его потеряю, спрашивала Колетт? Что, если я потеряю свет и буду бродить в тумане, а люди вокруг будут пытаться стащить у меня сумочку и мобильник? Ты всегда можешь вернуться домой, успокаивала ее Элисон. Теперь ты знаешь, где твой дом, на Адмирал-драйв. Я буду здесь, я расскажу тебе все и наставлю на правильный путь, чтобы ты смогла сделать следующий шаг, а потом, когда я присоединюсь к тебе в свое время, мы сядем, выпьем чашечку кофе и, может быть, снова заживем вместе, если решим, что это хорошая идея.
Но что, если ты умрешь прежде меня, настаивала Колетт, что, если мы умрем вместе, что, если мы будем на М25 и порыв ветра, очень сильного ветра, сдует нас под колеса грузовика?
Элисон вздыхала и отвечала, Колетт, Колетт, все мы там будем. Посмотри на Морриса! Все мы окажемся в мире ином неопытными, озадаченными, смущенными или разъяренными и невежественными, все мы — но нас пошлют на курсы. Наши души со временем перейдут на более высокий уровень, где все становится ясно. По крайней мере, так мне говорили. Конечно, некоторые призраки являются веками, но почему бы и нет? На том свете некуда спешить.
В «Коллингвуде» царила безмятежность. Раз в неделю Колетт полировала хрустальный шар. Его надо мыть в уксусном растворе, а затем протирать замшей. Эл сказала, рабочие прибамбасы нужны для того, чтобы не сбиться с пути. Они фокусируют разум и направляют энергию. Но в самих них магии нет. Сила сосредоточена в предметах домашнего обихода, в обычных вещах, к которым прикасаешься каждый день. Загляни в алюминиевую сковородку — и, возможно, ты увидишь чужое лицо. Или движение внутри пустого стакана.
Дни и месяцы походили друг на друга как две капли воды. На представления заявлялись тысячи бабушек с пропавшими пуговицами, взмывали тысячи зрительских рук. Для чего мы здесь? Почему мы должны страдать? Почему должны страдать дети? Почему Господь жесток с нами? Вы умеете гнуть ложки?
Улыбаясь, Эл ответила вопрошающему:
— Стоит попробовать, как по-вашему? Посоветуйте мне, чем заняться на кухне. Отвратите меня от опустошения холодильника.
По правде говоря — хотя она никогда в этом не признавалась, — однажды Эл все-таки попыталась. Она не любила фокусы для вечеринок и, как правило, выступала против выпендрежа и расточительства, а порча столовых приборов, несомненно, являлась и тем и другим. Но как-то раз на Адмирал-драйв ее охватило неодолимое желание попробовать. Колетт не было дома — вот и отлично. Она на цыпочках прокралась на кухню и выдвинула ящик стола. Он попытался вернуться на место. Давилка для картофеля злорадно покатилась вперед и зацепилась ободком за край ящика. Необычно разъяренная, Эл сунула руку в ящик, вытащила давилку и швырнула ее через всю кухню. Она в настроении гнуть ложки, и ничто ей не помешает.
Ее рука метнулась к ножам. Она выбрала столовый, тупой, с закругленным лезвием. Пробежала по нему пальцами. Отложила. Взяла ложку. Она знала, как это делается. Она держала ее свободно, ласкала пальцами изгиб, ее воля плавно переливалась из позвоночника в подушечки пальцев. Она закрыла глаза. Ощутила легкий зуд за веками. Дыхание стало глубже. Она расслабилась. Затем распахнула глаза. И посмотрела вниз. Ложка, ничуть не изменившаяся, улыбнулась ей — и внезапно Эл поняла, постигла саму сущность ложки. Она забыла о том, что хотела согнуть ее. В этот миг отношение Эл к столовым приборам изменилось навсегда. Что-то зашевелилось глубоко в ее памяти, словно в голове замкнуло, словно забил некий старый источник эмоций. Она оставила ложку в покое, благоговейно устроила в лоне подружки. Закрывая ящик, Эл заметила нож для чистки овощей — более стоящее лезвие. Она подумала, я понимаю его природу. Я понимаю природу ложки и ножа.
Позже Колетт подняла давилку с пола.
— Погнулась, — сообщила она.
— Все нормально. Это я виновата.
— А. Ты уверена?
— Просто маленький эксперимент.
— Я на секунду подумала, что Моррис вернулся. — Колетт запнулась. — Ты бы сказала мне, правда?
Но следов Морриса действительно не было. Эл иногда гадала, как он справляется на курсах. Он должен перейти на высший уровень, рассуждала она, ведь для того, чтобы перейти на более низкий, нет нужды ходить на курсы.
— Да уж, даже Моррису, — согласилась Колетт, когда Эл поделилась с ней своими мыслями.
Если бы Моррис очутился на нижнем уровне, ему бы не поздоровилось, он не прокатил бы даже как банальный дух, не говоря уж о работе проводника. Он был бы всего лишь скоплением бессмысленностей, комком протоплазмы, катающимся по преисподней.
— Колетт, — сказала она, — когда прибираешь, заглядывай время от времени в мешок пылесоса. Если найдешь там какие-нибудь большие комки непонятного происхождения, скажи мне, хорошо?
— По-моему, в моем трудовом договоре не было пункта «просеивать содержимое мешка пылесоса», — поморщилась Колетт.
— Ну так добавь его, будь умницей, — попросила Эл.
Она знала, что некоторые духи предпочитают деградировать: они так цепляются за существование, что готовы принять любую, самую унизительную, нелепую и грязную форму. Вот почему Эл, в отличие от матери, стремилась держать дом в чистоте. Она думала, что вместе с Колетт, вдвоем, сможет выгнать мелкую шушеру, ту, что живет в клочьях пыли под кроватями и оставляет на окнах грязные полосы и отпечатки пальцев. Ту, что затуманивает зеркала и иногда, фыркнув, исчезает, а зеркало становится чистым и недобрым. Ту, что налипает на щетки для волос, и ты чистишь их и думаешь: неужели этот серый пух — с меня?
Иногда Элисон заходила в комнату, и ей казалось, что мебель стоит немного по-другому; но, несомненно, это просто Колетт передвигала кресла и столики, когда пылесосила. Ее собственные очертания казались невидимыми, расплывчатыми. Температура ее тела постоянно колебалась, но в этом не было ничего нового. Ее конечности дрейфовали в пространстве и времени. Иногда ей казалось, что час, день, сутки пропали бесследно. Ей все меньше и меньше хотелось выходить из дома; клиенты писали по электронной почте, телефон звонил все реже; неугомонную Колетт всегда можно было уговорить сходить в магазин. Тишина дома зачаровывала, усыпляла ее. Видения и сны переходили друг в друга. Ей показалось, она увидела две машины, точнее, два грузовика, припаркованные у «Коллингвуда»; было темно, Колетт спала, Элисон накинула на плечи пальто и вышла.
Включился фонарь, из «Хокинса» донесся грохот музыки. Вокруг ни души. Она заглянула в кабину одного грузовика: пусто. В другой кабине тоже никого не было, зато в кузове лежало что-то большое, неправильной формы, завернутое в серое одеяло и перевязанное бечевкой.
Она вздрогнула и вернулась в дом. Когда она проснулась наутро, грузовики исчезли.
Чьи они были, гадала Эл. Не выглядели ли они несколько старомодно? Она не особо разбиралась в марках машин, но что-то в их очертаниях говорило, что они родом из ее детства.
— Колетт, — попросила она, — когда пойдешь в «Сейнсбериз», захвати автомобильный журнал, хорошо? Такой, где много-много фотографий самых разных машин, — По крайней мере, я смогу исключить современные модели, подумала она.
— Издеваешься? — возмутилась Колетт.
— Почему? — не поняла она.
— Гэвин!
— Попалась! Я же говорила, что ты все время о нем вспоминаешь.
Позже она переживала, что расстроила Колетт. Я не хотела ее обидеть, убеждала она себя, я просто не подумала. Что до грузовиков, возможно, они были призрачными, но чьими? Иногда она вскакивала по ночам, чтобы посмотреть в лестничный иллюминатор на Адмирал-драйв. Вокруг детской площадки в глубоких ямах светили предупредительные огни. Точно жилища первобытных людей, зияли отверстия гигантских труб; одинокий глаз луны таращился на них с небес.
Колетт находила ее у иллюминатора, напряженную и замерзшую. Находила и отводила обратно в постель; ее прикосновение напоминало прикосновение призрака, лицо ее было пустым, шаги — бесшумными. Днем и ночью аура Колетт была пятнистой, дымчатой. Когда она уходила куда-то и Элисон обнаруживала в доме следы ее пребывания — сброшенную туфлю, браслет, резинку для волос, — она недоумевала, кто она и как сюда попала. Я пригласила ее? Если так, то зачем? Она думала о Глории и миссис Макгиббет. Она гадала, не исчезнет ли Колетт однажды так же внезапно, как исчезли они, не растает ли в пустоте, оставив после себя лишь обрывки разговоров и слабый теплый след в воздухе.
Им дана была передышка. Время еще раз обдумать. Остановиться. Заново оценить. Перед ними маячил средний возраст. Сорок — это новые тридцать, повторяла Колетт. Пятьдесят — новые сорок. Старение — новая юность, болезнь Альцгеймера — новые прыщи. Иногда они сидели за бутылкой вина и говорили о своем будущем. Но им было сложно планировать его, как планируют обычные люди. Колетт казалось, что Эл, возможно, утаивает информацию, информацию об их будущем, которой вполне могла бы поделиться. На свои вопросы об этой жизни и следующей она получала ответы, которые никоим образом не удовлетворяли ее; и она всегда придумывала новые. Но что поделаешь? Приходится искать компромисс. Некоторые вещи следует принимать как должное. Нельзя каждый день почем зря беспокоиться о теории жизни, надо приниматься за практику. Может, мне заняться каббалой, сказала Эл. Кажется, это нынче модно. Колетт откликнулась, может, мне заняться садоводством? Посадим пару кустов, теперь, когда Моррис больше не сможет прятаться за ними. Мишель и Эван упорно намекают, что мы должны что-то сделать с задним двором. Хотя бы пару плиток положить.
— Они продолжают спрашивать меня о погоде, — пожаловалась Эл. — Бог знает почему.
— Наверное, просто потому, что они англичане, — невинно предположила Колетт. Она склонилась над «Желтыми страницами». — Позвонить в какую-нибудь фирму, что ли? Только не в ту, которая прислала идиота, что не умел включать газонокосилку.
— Соседи до сих пор считают нас лесбиянками?
— Думаю, да. Надеюсь, это портит им все удовольствие от новых домов, — добавила она.
Она позвонила в фирму, занимающуюся обустройством садов. Пару плиток, чтобы меньше травы стричь, подумала она. Ее мечты не простирались за пределы избавления от части еженедельных обязанностей. Колетт строго следила за мечтами. Если она позволит себе думать о жизни в целом, то почувствует пустоту, голод — словно тарелку выхватили у нее из-под носа, прежде чем она доела.
Между тем Эван перегнулся через забор, наблюдая, как она стрижет траву. Она гадала, не смотрит ли он на нее с похотью, но, обернувшись, увидела в его глазах лишь сочувствие.
— Иногда я думаю, может, положить искусственный дерн? — сказал он. — А ты? Говорят, сделали автоматическую газонокосилку, которую можно самому запрограммировать. Но что-то мне кажется, ее не скоро выкинут на рынок.
Его собственный участок был протерт до дыр баталиями старших отпрысков. Колетт поразилась, с какой скоростью они выросли. Она помнила, как Мишель покачивала их на бедре, а теперь они часами болтались на улице, сея хаос, оставляя за собой выжженную землю, словно дети-солдаты на африканской войне. В доме Мишель натаскивала еще одного воина; когда они открывали двери, в «Коллингвуде» слышны были его приглушенные крики и вопли.
— Что вам нужно, так это сарай, — продолжал Эван. — Чтобы не таскать газонокосилку из гаража за углом.
— Я собираюсь нанять профессионала, — сообщила Колетт. — В прошлый раз не вышло, но я найду кого-нибудь другого. Хочу кое-что посадить.
— Вот именно, — подчеркнул Эван. — Видишь, иногда без мужчины не обойтись.
Колетт влетела в дом.
— Эван говорит, нам нужен мужчина.
— Да ни за что, — отрезала Элисон. — По крайней мере ни один из знакомых мужчин.
— А еще он говорит, нам нужен сарай.
Элисон, похоже, удивилась и немного помедлила. Затем нахмурилась.
— Сарай? Да, наверное, не помешает, — согласилась она.

В воскресенье они отправились по А322 за сараем. Элисон бродила по магазину и разглядывала варианты. Одни походили на беседки эпохи Регентства, другие — на миниатюрные тюдоровские дома, третьи щеголяли куполами и причудливыми карнизами. Один напомнил ей синтоистский храм; Каре, наверное, понравился бы, думала она. Мэнди выбрала бы вон тот, с куполом-луковицей. Самой Эл приглянулись швейцарские шале с маленькими балкончиками. Она вообразила, как повесит там льняные занавески. Я могла бы залезть в него, подумала Эл, съежиться (мысленно) до кукольного размера. У меня был бы игрушечный чайный сервиз и крошечные пирожные, покрытые глазурью, с цукатами.
— Мы с подругой хотим купить сарай, — приступила к делу Колетт.
— В наши дни, — посоветовал мужчина, — их лучше называть садовыми домиками.
— Ладно, садовый домик, — согласилась Эл. — Да, так красивее.
— Какой-нибудь простой, — продолжала Колетт. — Какие примерно у вас цены?
— Ну, — сказал мужчина, — прежде чем обсуждать цену, давайте выясним, что вам нужно.
Элисон ткнула пальцем в нечто похожее на павильон для крикета.
— Что, если нам нужно вот это?
— А, «Грейс-роуд», — сказал мужчина, — Прекрасный выбор, если у вас большой участок. — Он принялся листать прейскурант. — Сейчас поищем.
Колетт глянула через его плечо.
— Господь всемогущий, — ужаснулась она. — Эл, не глупи. Этого нам не надо.
Мужчина показал им вращающуюся беседку.
— Отличный вариант, — сообщил он, — для леди. Представьте, что сидите лицом на запад, день клонится к закату, а в руках у вас прохладительный напиток.
— Хватит! — воскликнула Колетт. — Нам нужно где-то хранить газонокосилку, только и всего.
— А с остальным насущным инвентарем что делать? Что делать с жаровней? И куда вы будете убирать вещи на зиму? Столы, защитные чехлы для столов, тенты, защитные чехлы для тентов…
— В гараж, — ответила Колетт.
— Понятно, — сказал мужчина. — Чтобы ваша машина была открыта всем ветрам и ворам?
— Нас сторожат соседи.
— Точно, — вставила Элисон. — Мы все следим друг за другом, знаем о каждом соседском шаге.
Она подумала о призрачных грузовиках, о холмике под одеялом: она знала, что это могло быть.
— «Присмотри за соседом»? Надеюсь, вам это по душе! По мне, так домовладельцы должны быть вооружены. Нас тут в Бизли уже достали хитрые ворюги и прочие незваные гости. Констебль Делингбоул прочитал нам лекцию об охране жилищ.
— Может, продолжим? — спросила Колетт. — Я убила сегодняшнее утро на сарай и хочу наконец купить его, к тому же нам еще надо съездить за продуктами.
Элисон увидела, как ее мечты о кукольном чаепитии разбиваются вдребезги. И вообще, разве у нее когда-нибудь была кукла? Она последовала за продавцом к маленькой бревенчатой будке.
— Мы назвали ее «Чугунка», — сказал он. — Дизайнеры утверждают, что черпали вдохновение в станционных зданиях золотого века Дикого Запада.
Колетт повернулась и прошествовала в направлении честных сараев для инструментов. Только Элисон собралась последовать за ней, как ей показалось, что в «Чугунке» что-то шевелится. На мгновение она увидела лицо, уставившееся на нее. Вот дерьмо, подумала она, сарай с привидением. Но призрак был незнакомым. Она потащилась за Колетт, говоря себе, мы не собираемся покупать ничего красивого, мы просто хотим купить сарай-конуру, как у всех. Может, мне лечь на пол и заорать: «Это мои деньги, я хочу вон тот, кремовый, в стиле кантри, с крылечком!»?
Она догнала остальных. Колетт сегодня, похоже, в исключительно хорошем настроении, раз до сих пор не прибила продавца.
— Односкат или конек? — спросил он.
— Не пытайтесь запудрить мне мозги своим жаргоном, — посоветовала Колетт. — Односкат — со скошенной крышей, конек — с остроконечной. Это же очевидно.
— Как насчет «Сиссингхёста»? Деревянная садовая мастерская десять на двенадцать, двустворчатые двери и восемь глухих окон, доставка обычно через месяц, но можно и побыстрее. Все вместе будет 699,99 фунтов.
— Какая наглость, — возмутилась Колетт.
— Ты никого не видела, Колетт? — спросила Элисон. — В «Чугунке»?
— Должно быть, покупатель, мадам, — вступил продавец.
— Что-то не похож он был на покупателя.
— Я тоже, — заявила Колетт. — Это очевидно. Ну что, продадите уже что-нибудь или мне отправиться к вашим конкурентам на А-тридцать?
Эл пожалела беднягу; у всех своя работа, а часть его работы — расшевелить воображение покупателя.
— Не волнуйтесь, — пообещала она, — мы купим сарай у вас. Честно. Просто покажите такой, какой хочет моя подруга.
— Я совсем запутался, — пожаловался мужчина. — Признаюсь, я уже ничего не понимаю. Кто из вас покупатель, леди?
— Ой, только не это, — простонала Колетт. — Эл, давай теперь ты. — Хохотнув, она побрела прочь между кадками для цветов в форме тачек, чугунными лягушками для прудов и сляпанными абы как буддами. Ее узкие плечи вздрагивали.
— Не продадите мне сарай? — спросила Эл. И выдала самую ласковую свою улыбку. — Может, вон тот?
— Что, «Балморал»? — усмехнулся мужчина. — Восемь на десять с односкатной крышей? Что ж, похоже, вы наконец сделали выбор. Благодарю, мадам, вот мы и нашли то, что вам подходит. Только, если позволите, таких больше не делают.
— Ничего страшного, — сказала Эл, — мне нет дела, модный он или нет.
— Нет, — принялся объяснять мужчина, — дело не в моде, а в том, что сейчас не сезон и совершенно бессмысленно заказывать ею у производителя.
— А этот? Который стоит в зале? — Эл постучала по стенке сарая. — Вы можете продать его нам прямо сейчас?
Мужчина отвернулся. Он должен был взять себя в руки. Явился дух его дедушки, уселся на крышу «Балморала» — на односкат — и принялся задумчиво грызть конфеты. Когда мужчина заговорил, дедушка показал язык, на кончике которого таял мятный леденец.
— Прошу прощения, мадам…
— Я вас внимательно слушаю.
— …вы просите меня и моих коллег разобрать этот садовый домик и проследить за его немедленной доставкой по цене около четырех сотен фунтов, плюс НДС, плюс наша обычная плата за обслуживание? И все это во время чемпионата мира по футболу?
— А у вас были другие планы? — Колетт вернулась, глубоко засунув руки в карманы джинсов. — Оставить его здесь, пока сам не развалится? — Она поскребла ботинком землю и ненароком пнула бетонную выдру с не менее бетонным выдренком. — Если ты не продашь его сейчас, приятель, ты никогда его не продашь. Так что валяй пошевеливайся. Вызывай свою банду и займись наконец делом.
— А как насчет бетонированной подставки? — спросил мужчина. — Вы уже думали о подставке? А?

Когда они шли обратно к машине, Колетт сказала:
— Знаешь, по-моему, когда мужчины говорят, это еще хуже, чем когда они молчат.
Элисон осторожно покосилась на нее. Она ждала продолжения.
— Гэвин почти не разговаривал. Он молчал так подолгу, что возникало желание наклониться и ткнуть его пальцем, чтобы проверить, не откинулся ли. Я часто спрашивала его, о чем ты думаешь, Гэвин? Должен же ты о чем-то думать. Помнишь, как мы встретили его в Фарнхэме?
Элисон кивнула. Она унюхала тянущуюся за Гэвином вонь прошлого — старого твидового воротничка, пропитавшегося маслом для волос. Его аура была желтовато-серой, мышиного цвета — и жесткой, как старая веревка.
— Так вот… — замялась Колетт. Она щелкнула пультом и открыла машину. — Я все думаю, что же он делал в Фарнхэме.
— Пополнял запасы?
— Вполне мог бы сделать покупки в Твикенеме.
— Смена обстановки?
— Или в Ричмонде. — Колетт пожевала бледную губу. — Что же ему нужно было в «Элфиксе»? Ведь если подумать, все, что ему нужно, продается в автомагазинах.
— Возможно, решил купить новую рубашку.
— У него вагон рубашек. Пятьдесят штук. Наверное. Я платила за глажку. Почему я платила? Он, видишь ли, считал, раз я не хочу сама это делать, то должна платить. Сейчас и вообразить не могу, с какой дури я с ним согласилась.
— И все же. — Эл устроилась поудобнее. — Прошло несколько лет. С тех пор, как вы были вместе. Возможно, они — ну, не знаю — поизносились? Или шея у него располнела.
— О да, — согласилась Колетт. — Он и правда стал жирной свиньей. Но он никогда не застегивал верхнюю пуговицу. Так что. Как ни крути. Уйма рубашек.
— Тогда новый галстук? Носки, трусы? — Ей было неловко; она никогда не жила с мужчиной.
— Подштанники? — уточнила Колетт. — Тоже в автомагазинах. В «Халфордсе». Велюр для пролов, для Гэвина — кожа, высший сорт. Он покупает их упаковками по шесть штук, разумеется. Или заказывает по почтовому каталогу в службе спасения.
— Службе спасения?
— Ну, знаешь. Автомобильная ассоциация. Королевский автомобильный клуб. Национальная аварийная.
— Я знаю. Но Гэвину-то она на кой?
— Да ему просто нравится иметь значок и личный номер.
— А у меня есть личный номер?
— Ты состоишь во всех основных автомобильных организациях, Элисон.
— На всякий пожарный?
— Ну, вроде того. — Колетт вырулила из двора торговцев сараями, небрежно разогнав компанию взрослых и детей, которые кучковались у прилавка с хот-догами.
— Их артерии скажут мне спасибо, — заметила Колетт. — Да, у тебя несколько личных номеров, но знать их тебе ни к чему.
— А вдруг понадобится, — возразила Эл. — Вдруг с тобой что-нибудь случится.
— Что? — встревожилась Колетт. — Ты что-то видишь?
— Нет-нет, ничего такого. Колетт, ты сейчас съедешь в кювет!
Колетт выровняла машину. Обе женщины до смерти перепугались. Везучие опалы поблекли на кулаках Элисон. Вот видишь, подумала она. Так и происходят аварии. Тишина.
— Я правда не люблю секреты, — подала голос Элисон.
— Черт побери! — заорала Колетт. — Это всего лишь несколько цифр. — Она смягчилась. — Я покажу тебе, где они лежат. На компьютере. В каком файле.
У нее сердце упало. Зачем она это сказала? Она только что купила элегантный маленький ноутбук, серебристый и приятно женственный. Она могла примостить его на коленях и работать в постели. Но как только в дверях возникала Эл с чашкой кофе, клавиатура начинала дребезжать и печатать чепуху.
— А когда ты жила с Гэвином, он тебе сказал свой личный номер?
Колетт выпятила подбородок.
— Он хранил его в секрете. Там, куда я не могла добраться.
— По-моему, это лишнее, — сказала Элисон, думая, теперь до тебя дошло, каково мне, девочка.
— Он не пустил меня в общее членство. Полагаю, ему было стыдно звонить им и рассказывать о моей машине. В то время я не могла себе позволить ничего лучше. Я спрашивала, какие проблемы, Гэвин? Она способна доставить меня из пункта А в пункт Б.
Элисон подумала, если бы я с ума сходила по автомобилям, а кто-то сказал мне: «Она способна доставить меня из пункта А в пункт Б», я бы, наверное, подкралась и размозжила ему череп гаечным ключом, ну или чем там из багажника удобно бить по башке.
— Мы ссорились, — продолжала Колетт. — Он считал, что я должна обзавестись машиной получше. Шикарной тачкой. И влезть в долги.
Долги и бесчестье, подумала Эл. О боже, о черт. Если бы кто-то сказал мне «Какие проблемы?» таким тоном, я бы, наверное, дождалась, пока он захрапит, и проткнула ему язык раскаленной иглой.
— И оказалось, я столько вбухала в домашнее хозяйство — глажку его вещей и так далее, — что всю зиму проездила без страховки. Мало ли что могло случиться. Вдруг машина заглохла бы в чистом поле.
— Ночью на пустынной дороге.
— Именно.
— На пустынном шоссе.
— Да! Встанешь на обочине, и если высунешь нос — Иисусе, — Колетт хлопнула по рулю, — тебя так и норовят задавить.
— Допустим, мужчина остановится помочь тебе. Ты ему доверишься?
— Незнакомцу?
— Конечно. Ночью, на пустынном шоссе. Вряд ли в такой миг встретишь знакомого.
— Обычно советуют не выходить из машины и запереть двери. Даже окон не опускать.
— Кто, службы спасения? Это они говорят?
— Это полиция говорит! Элисон, ты же одна ездила? До меня? Ты должна знать.
— Пытаюсь представить, — сказала она.
Риск велик. Мужчины, которые ждут, пока ты заглохнешь, чтобы прийти и убить тебя. Они следят за развязками. Как отличить издыхающую машину, чтобы пойти по ее следу? Возможно, из нее валит дым. Сама она, в те дни, когда еще водила, никогда не задумывалась о подобных несчастьях — она пела за рулем, и мотор подпевал ей. При малейшем хрипе, сипе или запинке она желала машине всего наилучшего и отсылала в мастерскую. Она подозревала, что механики обдирают ее как липку, но так уж повелось.
Она подумала, когда мы с Колетт покупали машину, вскоре после знакомства, это получилось так просто, мы неплохо провели день, но теперь мы паршивый «Балморал» купить не можем без того, чтобы Колетт едва не сбросила нас в кювет, а я не придумала сто способов размозжить ей череп. Вот во что превратились наши отношения.
Колетт домчалась до поворота на «Коллингвуд», рванула ручник, он крякнул, и машина остановилась.
— Вот дерьмо, — выругалась она. — Мы забыли купить еду.
— Ну и черт с ней.
— Понимаешь, Гэвину было все равно, изнасилуют меня или еще что.
— Тебя могли напичкать наркотиками, увезти, изнасиловать и поселить в сарае. Извини. В садовом домике.
— Не смейся надо мной, Эл.
— Слушай, тот парень в магазине спрашивал, подумали ли мы насчет подставки. Мы подумали?
— Да! Да! Конечно! Я искала по объявлениям в местной газете. У меня целых три предложения!
— Ну и ладно. Пойдем в дом. Пойдем, Колетт. Все хорошо, милая. Приготовим омлет с сыром. Я приготовлю. У нас еще есть время. Съездим за покупками попозже. Господи, да магазины открыты до десяти.
Колетт зашла в дом и внимательно осмотрела все вокруг.
— Надо заменить ковер на лестнице, — постановила она, — не позже чем через год.
— Думаешь?
— Ворс практически вытерся.
— Надо было мне перепрыгивать через последние три ступеньки.
— Нет, еще спину бы потянула. Но вот же досада. Он всего две минуты тут пролежал.
— Три года. Четыре.
— Неважно. А эти полосы на стенах. Ты знаешь, что пачкаешь стены своими плечами и жирными бедрами? От тебя одна грязь, Эл. Даже когда ты ешь апельсин, вся стена задрызгана. Это омерзительно. Мне стыдно жить здесь.
— Во власти торговцев сараями, — добавила Эл. — О боже, боже, боже.
Сначала она не поняла, кто говорит, но потом узнала голос миссис Макгиббет. Она шаг за шагом выпихала Колетт на кухню и утешила бисквитным пирогом из микроволновки, с горячим джемом и двойной порцией сливок.
— Ты правда думаешь, что я стану это есть? — возмутилась Колетт и тут же смела все, как голодный пес.
Они легли спать, уютно подоткнув одеяла. Но Элисон снились клацающие челюсти и деревянные времянки. В которых жили Блайто, Гарри и Серена.

Девять

Около двух часов ночи. Темнота. Колетт проснулась от крика птиц в саду. Она лежала и страдала под одеялом, пока птичий гомон не сменил шелест волн, набегающих на галечный берег. А за ним — щебет, скрип и писк. Как же это называется? Ах да, тропические леса. Она задумалась, а как вообще выглядит тропический лес? В школе мы этого не проходили.
Она села, сгребла подушку и ударила по ней кулаком. За стеной продолжалось карканье и чириканье, пищали странные ночные птицы, шуршал подлесок. Она снова легла и уставилась в потолок — в то место, где должен был быть потолок. Джунгли, подумала она, вот что мы проходили; но теперь их называют по-другому. Зеленая змея петлей свисала с ветки и улыбалась ей в лицо. Она разворачивала свои кольца, падала, падала… Колетт снова уснула. Она проснулась по малой нужде. Чертова кассета Эл для релаксации дошла до музыки водопада.
Она встала, в каком-то оцепенении пригладила рукой волосы. Теперь она видела очертания мебели, за шторами светил яркий свет. Она заползла в уборную и облегчилась. На обратном пути Колетт выглянула в окно. Полная луна сияла над «Балморалом», серебря инеем односкатную крышу.
По лужайке бродил мужчина. Нарезал круги, словно зачарованный. Она задернула шторы. Она уже видела его прежде, быть может, во сне.
Колетт снова легла. Водопад уступил место музыке китов и дельфинов. Она качалась в колыбели морской пучины и засыпала все крепче.

В пять утра Эл спустилась вниз. У нее крутило живот; случалось время от времени. Она могла съесть что-нибудь банальное, но внутренности говорили ей, нет-нет, это не годится. Она подняла жалюзи на кухне и, пока таблетка соды шипела в стакане, выглянула на улицу, поверх деревянной изгороди, окутанной перламутровым светом. Что-то двигалось, какая-то тень на лужайке. Вдали тарахтел фургон молочника, поблизости ранний бизнесмен с лязгом хлопнул георгианской дверью своего гаража.
Элисон отперла дверь кухни и вышла на улицу. Утро было свежим и влажным. Где-то на другом конце квартала йодлем завывала автомобильная сигнализация. Мужчина на лужайке был юн, бледен до синевы и зарос темной щетиной. Шерстяная шапка, натянутая по самые брови. Большие кроссовки оставляли следы на росе. Он увидел Элисон, но почти не сбился с шага, только поднял два пальца ко лбу в знак узнавания.
— Как тебя зовут? — молча спросила она его.
Он не ответил.
Все нормально, скажи Эл, не робей. Существо стыдливо улыбнулось и продолжило кружить.
Она подумала, если хочешь, назовись вымышленным именем. Я же должна как-то к тебе обращаться, чтобы мы смогли жить вместе. Она подумала, вы только посмотрите на него, только посмотрите! Ну почему мне вечно достаются проводники, не умеющие одеваться?
Однако была в его поведении какая-то застенчивость, импонировавшая ей. Она стояла, дрожала, ждала, пока он заговорит. Вдалеке прогрохотал поезд Хэмпшир—Лондон. Она обратила внимание, как нежно он встряхнул утро; свет разлетелся вокруг нее на кремовые крупинки, тронутые золотом, и снова успокоился. Солнце выползало из-за края «Роднея». Она моргнула, и лужайка опустела.

Колетт, наливая себе в половине девятого апельсиновый сок, заметила:
— Эл, не смей есть два тоста.
Колетт следила за ее диетой — новое увлечение.
— Один?
— Да, один. С капелькой — капелькой, не больше — низкокалорийного маргарина.
— И капелькой джема?
— Нет. Джем нарушит тебе весь обмен веществ. — Она потягивала апельсиновый сок. — Мне приснилось, что на лужайке был мужчина.
— Правда? — нахмурилась Элисон, прикрываясь крышкой хлебницы, словно щитом. — На лужайке? Прошлой ночью? И как он выглядел?
— Не знаю, — призналась Колетт. — Я едва не пошла будить тебя.
— Во сне?
— Да. Нет. По-моему, я думала, что мне снится, будто я бодрствую.
— Обычное дело, — сказала Эл. — Такие сны постоянно снятся людям с паранормальными способностями.
Она подумала, мне приснились те грузовики у дома, и одеяло в кузове одного из них, и под одеялом — что? Во сне я зашла в дом, легла досыпать, и мне приснился сон во сне; мне приснился зверь, напряженный, дрожащий всем телом; он трясся от жадности, пожирая человеческое мясо из миски. Интересно, уж не становишься ли ты медиумом, Колетт? Она не стала говорить это вслух.
— Когда я сказала, один кусок хлеба, — заметила Колетт, — я имела в виду кусок нормального размера, а не ломоть в два дюйма толщиной.
— А. Ну так предупредила бы.
— Своей головой думать надо. — Колетт прыгнула через кухню и бросилась на Эл. — Я покажу тебе, сколько можно отрезать. Дай мне хлебный нож.
Эл отпустила нож. Неохотно. Они с ножом были друзьями.

Тот день они посвятили саду. Новые подрядчики принесли схемы и рассчитали стоимость дизайна. Они собирались построить нечто среднее между небольшим фонтаном и прудом. К тому времени как Колетт сбила цену на пару сотен фунтов, она и думать забыла о беспокойной ночи, и настроение ее, как и сам день, было солнечным.
Когда мужчины ушли, Мишель поманила ее к изгороди.
— Рада, что вы наконец-то решили заняться садом. А то он как бельмо на глазу был, такой голый. Кстати… не знаю, стоит ли говорить… Эван сегодня утром видел мужчину у вас в саду. Эван решил, он пытался залезть в сарай.
— Вот как. Кто-то знакомый?
— Эван никогда его раньше не видел. Он позвонил вам в дверь.
— Кто, мужчина?
— Нет, Эван. Но вы, должно быть, обе прохлаждались в сонном царстве. Эван сказал, они меня не слышат. Везет некоторым, сказал он.
— Преимущества, — согласилась Колетт, — бездетной жизни.
— Эван сказал, у них боковые ворота не запираются. А ведь они — две одинокие женщины.
— Я куплю замок, — бросила Колетт. — И, учитывая, что чертовы ворота пяти футов высотой и любой человек, если только он не карлик, может перепрыгнуть через них, пущу по верху колючую проволоку, как по-твоему, хорошая мысль?
— Да ну, некрасиво будет, — сказала Мишель. — Нет, лучше приходите на следующую встречу с местной полицией и попросите у них совета. Сейчас постоянно залезают в сараи. Констебль Делингбоул говорил с нами об этом.
— Как жаль, что я это пропустила, — посетовала Колетт. — В любом случае, сарай пустой. Все барахло по-прежнему лежит в гараже и ждет, пока я его перетащу. Кстати, нашел Эван белых червей?
— Что? — переспросила Мишель. — Белых червей? Фу. У вас в саду живут белые черви?
— Нет, они живут в Рединге, — объяснила Колетт. — По последним сведениям. Один тип копался в саду и увидел их на лопате, огромные извивающиеся комки червей. Констебль Как-Его-Там не упоминал об этом?
Мишель покачала головой. Казалось, ее сейчас вырвет.
— Очень странно. Это было во всех газетах. Бедняге пришлось заколотить дом. Теперь он требует провести расследование. С червями беда в том, что они ползают под землей, ищут еду, а поскольку они радиоактивные, то не стоят на одном месте, а носятся, мать их, как угорелые, прости за выражение. Полиция обязательно должна была вас предупредить.
— О боже, — сказала Мишель. — Эван тоже об этом не говорил. Наверное, не хотел меня пугать. Что же делать? Позвонить в совет?
— Вызови службу борьбы с вредителями, вот что я тебе скажу. Они придут с мелкими-мелкими сетями и огородят ваш сад.
— А у вас сети есть?
— О да. Вот украсим сад и одновременно поставим сети, чтобы не перекапывать все тут по два раза.
— А платить за них надо?
— Увы, да. Но дело того стоит, верно?

Она вернулась домой и похвасталась:
— Эл, я сказала Мишель, что гигантские ядовитые червяки придут и съедят ее малявок.
Эл оторвалась от расклада Таро и нахмурилась:
— Зачем ты это сделала?
— Хотела посмотреть, как она в штаны наложит. — Тут она вспомнила: — Кстати, тот сон, что мне снился, это не сон. Эван тоже видел утром какого-то парня у нашего сарая.
Элисон положила карты. Надо заново обдумать ситуацию, поняла она. Обдумаю, решила она, когда Колетт уйдет.
На кухне, за пределами слышимости Колетт, звенела посуда, оставшаяся после завтрака; маленькая призрачная женщина двигала тарелки по столу, хотела помочь, хотела прибраться, но не знала как.
— Простите, простите, — повторяла она, — вы не видели Морин Харрисон?
Хватить себя обманывать, подумала Эл. Колетт не нужен духовный проводник. Я должна найти время, взять Морин Харрисон и запулить ее на следующий уровень, подальше от Колетт, потом схватить ее бедную маленькую подружку и метнуть вслед. По большому счету я окажу им услугу. Но она представила, как хрупкая старая плоть съеживается в мешковатых рукавах их кофт (воображаемых кофт), когда она берет их за руки крепкой хваткой медиума; представила, как старушки рыдают и рвутся, как слабые косточки ломаются в ее пальцах. Эл обнаружила, что, когда надо отослать духа, насилие применяют крайне редко. Можешь сколько угодно называть его решительностью и думать, что действуешь им же во благо, но им-то самим все равно так не кажется. Она знает медиумов, которые в крайних случаях вызывают священников. Но это все равно что натравливать судебных приставов — постыдно. Это как пичкать слабительным людей, которые не могут добежать до стульчака.
Зазвонил телефон. Эл взяла трубку и громко сказала:
— Привет, ну как дела у Наташи таким прекрасным утром? А у царей? Хорошо, хорошо. — Она доверительно понизила голос. — Привет, Мэнди, милая, как поживаешь? — Она ухмыльнулась: ну кому нужен АОН? Колетт, вот кому. Она поймала на себе сердитый взгляд Колетт, словно та подозревала ее в чем-то.
Когда Колетт вышла из комнаты, она сказала Мэнди:
— Знаешь что? Я решила, что Колетт видела духа.
— А она видела?
— Да вроде нет. Больше похоже на взломщика.
— О боже, что-то украли?
— Нет, он так и не залез в дом. Просто побродил снаружи.
— А почему она решила, что это дух?
— Дело было этой ночью. Она думала, что спит. Это я решила, что он — дух. Когда она сказала, что видела на улице мужчину в лунном свете, я решила, что ко мне явился новый проводник.
— Моррис не объявлялся?
— Нет, слава богу.
— За это надо выпить.
Правда, мне снятся кошмары, хотела сказать Эл, но кому они не снятся, в нашем-то ремесле?
— Так ты позвонила в полицию? — спросила Мэнди. — На побережье ужас что творится. Могут спереть даже зубы изо рта.
— Нет, не стала. Да и нечего им сказать. По-моему, я тоже видела его. Он показался мне безобидным. Если это был один и тот же человек. Вдруг по нашему саду болтается несколько мужчин. Что вполне возможно, конечно.
— Лучше не рискуй, — посоветовала Мэнди. — Ладно, Эл, не хочу отнимать у тебя время, так что перейду сразу к делу. В Корнуолле открылся новый спиритический магазин, у них очень привлекательные цены плюс парочка спецпредложений для новых клиентов. И еще какое-то время бесплатная упаковка и доставка. Меня Кара на них навела. Она купила чудесные руны и, говорит, проверила на постоянных клиентах — все пучком. Время от времени нужны перемены, верно? Без разнообразия никак.
Элисон записала адрес.
— Хорошо, — сказала она. — Я передам Колетт. Ты настоящий друг, Мэнд. Жаль, мы так редко видимся.
— Приезжай, — сказала Мэнди. — Отправимся куда-нибудь на девичник.
— Не могу. Я больше не вожу.
— Да ладно, делов-то. Поезжай до Доркинга, потом прямо по А-двадцать четыре…
— Я неуверенно себя чувствую. За рулем.
— Позвони, когда выедешь, и я за тебя помолюсь.
— Я не могу. Я не могу провести ночь вне дома. Не могу оставить Колетт.
— Черт побери! Садись в машину и дуй ко мне, Эл! Ты не ее собственность.
— Она говорит, какой тост мне можно.
— Что?
— Какой толщины кусок. Масла нельзя. Ни капли. Это ужасно.
— Господи, ну и командирша!
— Но она мне помогает. Прекрасно управляется с налогами. Сама-то я не умею, понимаешь. Так что приходится мириться с ней.
— Ты про бухгалтеров когда-нибудь слышала? — язвительно поинтересовалась Мэнди. — Как по-твоему, для чего существуют бухгалтеры? Кидай свои чертовы счета в конверт и тащи в ближайший почтовый ящик. Я так и делаю.
— Она ужасно расстроится, — возразила Эл. — У нее такая пустая жизнь. Да еще этот бывший с грязной аурой, я только глянула на нее, и меня чуть не вывернуло. Я нужна ей, пойми. Ей нужна хоть капелька любви.
— Ей нужна порка! — отрезала Мэнди. — И если я услышу, что она не завязала с тостами, я лично примчусь в ваш Уокинг и высеку ее.

Гость в сарае не укрылся от орлиного взора Эл. Что-то затаилось там. Или кто-то — возможно, парень в шапке. Вероятно, подумала она, я должна взять что-нибудь для самообороны, мало ли как он себя поведет. Она отправилась на кухню и, немного помедлив, выбрала ножницы для бекона. Лезвия уютно легли в ладонь, ярко-оранжевые рукоятки выглядели игриво-грубыми, какими-то аляповатыми — прекрасное оружие, чтобы разогнать драку на детской площадке начальной школы. Если меня кто-то увидит, подумала она, то просто решит, что я собираюсь провернуть какую-нибудь мудреную садовую операцию: подпилить стебель, отщипнуть почку, срезать цветок — правда, срезать пока нечего, до цветов мы еще не дошли.
Открывая дверь сарая, она морально готовилась к тому, что юноша бросится на нее в надежде проскочить и сбежать. И наверное, это был бы лучший вариант. В таком случае надо сделать шаг назад и пропустить его. Вот только если кто-то сидит в моем сарае, хотелось бы знать на кой черт.
В сарае царил полумрак, маленькое окошко было забрызгано, словно недавно прошел грязевой дождь. Скорбная куча тряпья в углу едва шевелилась, не говоря уж о том, чтобы бросаться на людей. Парень скорчился в позе эмбриона, обхватив колени; его взгляд замер на предмете в правой руке Эл.
— Я тебя не обижу, — сказала она и растерянно оглядела его. — Хочешь чаю?

Парень поведал, что раньше ютился в садовом центре.
— Я видел вас с подругой-блондинкой, так? Вы рассматривали «Грейс-роуд».
— Верно, — признала Эл.
— Спасибо за чай, кстати, отличный чай. А потом вы глянули на «Чугунку», но и она не пришлась вам по душе. Дали ей старый добрый от ворот поворот.
Эл прислонилась к стене — сарай вздрогнул и закачался. Не самая крепкая постройка, подумала она.
— Так вот, — сказала она, — где я тебя видела. Ты прятался в «Чугунке».
— Я так и думал, что вы заметили меня. — Он повесил голову. — Вы не поздоровались.
— Мы же были незнакомы. — Она не стала добавлять, что сочла его призраком.
— А еще чаю можно?
— Погоди минутку.
Элисон взяла у него кружку. Она приоткрыла дверь «Балморала» и выглянула, чтобы убедиться, что в соседских садах никого нет, прежде чем рвануть в дом. Конечно, она не могла исключить вероятность того, что любопытствующие увидят ее из окон верхних этажей. Она подумала, я имею полное право разгуливать по своей собственной лужайке, от своего собственного сарая, с фарфоровой кружкой в руке. Но обнаружила, что торопливо шагает к дому, опустив голову.
Она влетела на кухню, хлопнув за собой дверью черного хода. Метнулась к чайнику, щелкнула выключателем. Порылась в буфете. Лучше сделаю целый термос, подумала она. Я же не могу, согнувшись в три погибели, мчаться через лужайку каждый раз, когда ему захочется горячего чаю.
Термос стоял в глубине буфета, на нижней полке, и стыдливо уворачивался от ее пальцев, забиваясь в угол. Эл пришлось наклониться до самого пола, чтобы выудить его. Кровь прилила к голове и ударила в переносицу. Когда Эл выпрямилась, ее заштормило. Он мой гость, подумала она. Могу я, в конце концов, пригласить кого-нибудь в гости?
Его кружка со следами грязных пальцев стояла на сушилке. Обойдется крышкой от термоса, решила она. Принесу ему бумажное полотенце, чтоб не горячо было. Она оторвала кусок от рулона и нетерпеливо уставилась на чайник. Сахар, вспомнила она, ныряя в буфет. Наверняка он захочет сахарку, бродягам вечно не хватает сладкого.
Когда она вернулась, Март — так он сказал, его зовут, — ютился в самом темном углу.
— Я боялся, вдруг кто-нибудь заглянет в окно, — объяснил он, — пока вас нет.
— Я старалась побыстрее. Вот, держи.
Он взял чашку дрожащими руками. Наливая, она обхватила его ладонь своей, чтобы не расплескать.
— А себе чего не взяли? — спросил он.
— В доме выпью, потом. — И мягко добавила: — Тебе лучше не заходить в дом. Моей подруге это не понравится.
— Я раньше жил в «Далеких шатрах», — сказал он. — Две ночи спокойно спал. А потом меня выгнали. Думали, насовсем, а я сделал крюк и вломился в «Чугунку». Сидел там и думал, что дальше делать, и тут увидел вас. А потом смотрю, ваш сарай увозят, ну я и рванул за ним.
— А до того где ты жил?
— Не знаю. Как-то раз спал у приятеля, на полу. А потом его сняли. Чинуши из совета. Чтобы крыс потравить.
— Не повезло. Говорят — Эван, сосед, говорит, — что нынче в радиусе трех футов непременно найдешь крысу. Или двух? — Она нахмурилась. — Значит, ты пошел в садовый центр после того, как пол сняли?
— Нет, в следующий раз я спал в парке, под эстрадой. Вместе с Пинто. Это мой приятель. Тот, у которого пол сняли. Мы ездили в Шируотер, там есть центр доверия. Как-то раз приехали, а у них на окнах железные ставни. Не обижайтесь, говорят, просто правила такие.
На Марте была куртка защитного цвета с множеством карманов, а под ней — свитер, некогда яркий, и грязные хлопчатобумажные брюки, продранные в нескольких местах. Элисон подумала, я видывала вещи и похуже, в ночной тиши.
— Слушай, — сказала она, — только не пойми меня неправильно, ты не обязан отвечать, но если собираешься и дальше торчать в моем саду, хотелось бы увериться, что ты не насильник и не наркоман.
Март подался в сторону. Хотя он был молод, суставы его скрипели и трещали. Эл увидела, что он сидел на рюкзаке. Плоском, почти пустом. Возможно, он пытался что-нибудь высидеть, подумала она; какие-нибудь пожитки. Эл покраснела, ее охватила жалость. Жить в сарае несладко.
— Вы в порядке? — спросил Март.
Он достал из рюкзака коллекцию пузырьков с таблетками и показал их ей один за другим.
— О, но это же все из аптеки, — сказала она. — Вот и славно. — Она вгляделась в этикетку. — Моя мама принимала такие. И такие вроде тоже. — Она открутила крышку, сунула палец внутрь и помешала пилюли. — Узнаю цвет. А вон те ей, по-моему, не нравились.
— Красивые у вас кольца, — заметил он.
— Это мои везучие опалы.
— Вот где я промахнулся, — сказал Март. — Вечно мне не везло.
Возвращая ему пузырьки, она заметила, что поверхность камней стала мрачной, плотно-синей. Ну и хрен с вами, подумала она, еще не хватало, чтоб пара камней указывала мне, что делать. Март осторожно уложил лекарства в рюкзак.
— Значит, — спросила она, — ты недавно лежал в больнице?
— Ну, знаете, там и сям, — замялся Март. — Иногда. По мере необходимости. Я должен был попасть в программу, но что-то не срослось.
— Какую еще программу?
Март напрягся.
— Ну, или тебя прогонят, или оставят, или… переселят. В новое место. Только без грузового фургона. Все равно в него нечего класть.
— Значит, когда ты — когда у них новая программа, тебя переводят в какое-то другое место?
— Что-то вроде, — сказал Март. — Но то ли она не началась, то ли я не попал в нее, не знаю, может, меня записали под другим именем, в общем, меня не перевезли, и я просто ушел, немного подождал и ушел.
— А этот центр доверия, он до сих пор закрыт?
— Не знаю, — пожал плечами Март. — Я не могу отправиться в Шируотер наобум, в таких-то башмаках.
Она глянула на его ноги и подумала, да, ясно, о чем ты. И сказала:
— Могу отвезти тебя. Чтобы не снашивать башмаки. Но моя подруга уехала на нашей машине. Не посидишь тут, пока она не вернется?
— Не знаю, — сказал Март. — А можно сэндвич?
— О да, — сказала она и горько добавила: — Хлеба у нас завались.

Вернувшись на кухню, она подумала, я вижу все как на ладони. Мать загремела в больницу в последнюю минуту, на кардиомониторе сердечко плода колотилось как бешеное. Мать не зарегистрирована, не осмотрена, не любима, никто не следил за ходом ее беременности, и в больницу она попала, потому что верит — храни ее Боже, — что у нее колики и надо их подлечить. Потом, вся в поту, напуганная, удивленная, она так истово орет, чтобы ей принесли воды, что, когда приносят, стакан воды ей милее новорожденного. Она продала бы его, не отходя от кассы, со всеми потрохами. Продала бы его акушеркам, лишь бы дали попить.
Что б ему принести, гадает Элисон? Что ему понравится? Несчастный парнишка. Обычно видишь такого и говоришь, что ж, должно быть, мать любила его — но только не этого беднягу. Она достала из холодильника цыпленка и отлепила от него измазанные в желе обрывки фольги. Цыпленок был наполовину съеден, наполовину обгрызен. Она вымыла руки, открыла ящик, достала острый маленький нож и принялась срезать сочные кусочки с костей. Чем ближе к кости, тем нежнее мясо. Таким был и малыш Март, вынутый из утробы; его несли прочь, он дрыгал ногами, а кровь на его тельце кисла и засыхала.
А потом приемная мать. На год или два. Пока по программе его не отправили к следующей. Жаль, у меня не было приемной матери, подумала Эл. Если бы я провела в покое первые два или три года, кто знает, может, я бы выросла нормальной, а теперь у меня в голове кавардак, и я невольно знаю подробности жизни незнакомцев. И жалею их.
До этой мысли она дошла, когда поджаривала бекон. Подхватывая ломтики щипцами, она думала, с какой стати я все это делаю? Бог его знает. Мне жаль парня. Бездомный и невезучий.
Она сделала гигантские сэндвичи из поджаренного хлеба, щедро приправила майонезом, украсила огурцами, маленькими помидорчиками и крутыми яйцами. Она наготовила в два раза больше, чем может поместиться в одного бездомного психа. Она ожидала, что Март в жизни не пробовал сэндвичей вкуснее.
Он съел их молча, только заметил:
— Бекон не супер. Покупайте лучше тот, что выпускает принц Уэльский.
И еще несколько раз спросил:
— А вы разве не будете?
Но она знала, что на это он и надеется, и ответила:
— Попозже съем.
Она бросила взгляд на часы.
— Кажется, мне пора. Сейчас позвонит клиент.
— У меня раньше были часы, — сказал Март. — Но констебль Делингбоул их растоптал. — Он глянул на Эл из своего угла и взмолился: — Вы только недолго.

Хорошо, что Колетт уехала в Гилдфорд! Эл рассчитывала, что подруги не будет несколько часов и она как раз успеет дать бедолаге пару советов, двадцать фунтов и наставить его на путь истинный. У Колетт полно дел — надо заскочить в оккультный магазин на Уайт-Лайон-Уок с листовками и так далее, но большую часть времени она будет рыскать по универмагу в поисках недостижимо идеального оттенка губной помады и стричь свои белые волосы под горшок. Казалось, волосы Колетт вообще не растут, по крайней мере незаметно, чтоб росли, но своего рода долг перед обществом заставлял ее стричься каждые шесть недель. Вернувшись домой, она вставала перед зеркалом и принималась костерить стилиста, хотя прическа у нее всегда была одинаковая — во всяком случае, так казалось Элисон.
Телефонная консультация затянулась на целый час, и после Эл так проголодалась, что умяла миску кукурузных хлопьев, стоя посреди кухни. Что-то тянуло ее назад, к Марту, словно она нашла родственную душу; ей неприятно было думать, что он прячется там от света, корчится на жестком полу.

— Сперва я был разметчиком, — сказал Март. — Надо рисовать линии на дороге, отличная суточная ставка и опыт не нужен. Грузовик забирал нас каждое утро у эстрады и вез куда надо рисовать линии. Понимаете, Пинто работал со мной. И ему надоело. Мне не надоело, мне нравилось. Но Пинто начал рисовать на дороге островки, а потом говорит, слушай, давай нарисуем перекресток-коробку. Нарисовали за час. Но когда начальство увидело, им совсем не понравилось. Сказали, вы уволены, парни, а бригадир сказал, идите сюда, я вам врежу лопатой. — Март почесал голову, взгляд его блуждал где-то далеко. — Но потом передумали и сказали, мы дадим вам еще один шанс, можете помогать ремонтникам. Мы стали живыми светофорами. Надо было крутить знак «СТОЙ-ТРОГАЙ». Но водители меня не слушались. Стояли и трогали, когда им, блин, хотелось. И босс говорит, значит, парни, вы работаете не синхронно. Он говорит, у вас беда именно в этом. Вы крутите, но крутите не синхронно. Так что с этой работы я тоже ушел.
— А потом?
Эл сходила в гараж за двумя раскладными стульями. У нее не было больше сил стоять, прислонившись к стене сарая, и смотреть, как Март пресмыкается у ее ног. Вполне естественно, что Март захотел рассказать ей историю своей жизни, своей карьеры, просто чтобы уверить ее, что он не убийца с топором, — правда, ничего из поведанного Эл пока не убедило, но она думала, я бы почувствовала, у меня бы кожу закололо, и я бы почувствовала.
— Ну вот, а потом… — Март помрачнел.
— Не волнуйся, — сказала Эл. — Можешь не рассказывать, если не хочешь.
Похоже, все занятия Марта включали в себя шатания по людным местам. Какое-то время он был служащим парковки, но ему сказали, что он недостаточно хорошо служит. Он работал в парке, продавал билеты на аттракционы.
— Но какие-то мелкие хулиганы сбили меня с ног, отобрали билеты и выкинули их в пруд.
— А в больнице тебе как-нибудь помогли? Когда ты вышел?
— Понимаете, я проскочил сквозь сеть, — сказал Март. — Я аутсайдер. Я в списке, но в компьютере меня нет. Думаю, тот список, в котором я был, они его потеряли.
Почти наверняка, подумала Эл. Осмелюсь сказать, когда я была ребенком, меня тоже внесли в список. Полагаю, составили перечень синяков, вроде того, заметных шрамов. Но это ни к чему не привело. Я думаю, список положили в папку и эта папка до сих пор пылится в каком — нибудь ящике.
— Расскажи, — попросила она, — как ты влип в неприятности с полицией.
— Я попал в оцепление, — сказал Март. — Вокруг места преступления. Должен же я был где-то быть. Должен же был кто-то быть там. Констебль Делингбоул избил меня до полусмерти.
— Март, тебе не пора принять лекарства? Когда ты их обычно пьешь?
— Понимаете, мы раздобыли наклейки и цепляли их на машины. Мы ждали, пока водители уйдут, подходили и клеили на ветровые стекла «СТОЯНКА ЗАПРЕЩЕНА». И прятались в кустах. А когда они возвращались, выскакивали и штрафовали.
— И они платили?
— Ни фига. Один гад позвонил по мобиле. Делингбоул примчался как ветер.
— И где ты был?
— В кустах спрятался. Он не поймал нас в тот день. Идея была неплоха, но наши словесные портреты напечатали в местной газете. «Вы видели этого необычно одетого человека»?
— Разве это о тебе? Ты одет вполне обычно.
— Видали бы вы шляпу, что я носил в те дни.
— Жаль, что не видала.
— Когда я добрался до ваших краев, я уже другой обзавелся. Я пришел на стройку, гам иногда нашему брату чай наливают. И говорю одному, приятель, слушай, ты не отдашь мне свою шапку? А то про мою написали в газетах. Он говорит, конечно, а я говорю, я заплачу, а он говорит, нет, бери даром, у меня дома еще одна есть, желтая. Ну вот, и когда я пришел подстричь вам сад, то спросил у вашей подруги, похож я в этой шапке на каменщика? Потому что это была шапка каменщика. А она говорит, ты и без шапки на него похож.
— Так ты знаком с Колетт, — сказала Элисон. — Все ясно. Ты — тот газонокосильщик.
— Да. — Март пожевал губу. — На этой работе я тоже долго не продержался. Можно мне еще чаю?
Элисон поспешила через сад. Дети Мишель уже вернулись из яслей, она слышала, как они завывают, и воздух полнился угрозами и проклятиями их матери. Она принесла еще один термос, кружку для себя и пачку шоколадного печенья — Колетт позволяла держать его для нервных клиенток, любивших что-нибудь погрызть и пожевать. На этот раз Эл себя в обиде не оставила; она положила пакет на колени и скармливала Марту по штучке.
— Миссис, — спросил он, — о вас когда-нибудь писали в газетах?
— Вообще-то да, — ответила она. — В «Виндзор экспресс». — Она сделала три дюжины фотокопий. «Пышнотелая красавица-медиум Элисон Харт». Одну она послала ма, но та ничего не сказала. Она разослала их друзьям, но и они ничего не сказали. Теперь у нее, конечно, множество вырезок из газет — но ни в одной не говорится о ее внешности. Избегают щекотливой темы, думала Эл. Она показала вырезку из «Виндзор экспресс» Колетт. Колетт прыснула.
— Вам повезло, — сказал Март. — В Виндзоре нет констебля Делингбоула.
— Я никогда не общалась с полицией, — сказала она.
Наверное, стоило позвать их в детстве. Наверное, я могла бы выдвинуть обвинения. Но меня воспитали в страхе перед людьми в форме. Она вспомнила, как полицейские орали в щель для писем: «Миссис Эммелин Читэм?» И задумалась, почему ма не попросила кого-нибудь из своих хахалей заколотить щель. Все равно нам никто не писал.

Только Эл закончила прибирать на кухне и уничтожать следы обеда Марта, как явилась разгневанная Колетт с кучей пакетов.
— Я ставила машину, — начала она. — Кто-то упер наши садовые стулья! Как это произошло? Наверняка это тот ночной гость. Но как он забрался в гараж? Следов взлома нет!
— Ты говоришь как констебль Делингбоул, — заметила Элисон.
— Что, с Мишель трепалась? Я тебе вот что скажу, жаль, я стормозила утром. Надо было немедленно позвонить в полицию, как только я его увидела. Я сама во всем виновата.
— Это точно, — сказала Элисон столь сочувственно, что Колетт не обратила внимания.
— Ну ладно. Я потребую возмещения ущерба по страховке. Что ты ела, пока меня не было?
— Всего лишь горстку кукурузных хлопьев. И пару листочков салата.
— Да ну? — Колетт распахнула дверцу холодильника. — Святая правда? — Она нахмурилась. — А где остатки цыпленка?
— Да там всего ничего оставалось, вот я и выкинула. И хлеб тоже.
Колетт посмотрела на нее с сомнением.
— Вот как?
Она заглянула под крышку масленки. Обшарила глазами столы в поисках улик — крошек, жирного пятна. Она пересекла кухню, рывком открыла посудомоечную машину и заглянула внутрь, но Эл уже вымыла сковородку и тарелки и положила все на место.
— Ладно, верю, — неохотно признала она. — Знаешь, может, тот парень из Бизли был прав. Если они смогли залезть в гараж, то в сарай тем более заберутся. Вероятно, это была не лучшая идея. Я пока не буду ничего перетаскивать. Посмотрим, как оно пойдет. Не обкрадут ли кого из соседей. Потому что я кучу денег потратила. На вилы и все такое прочее.
— Вилки? — переспросила Элисон.
— Вилы. Лопаты. Тяпки. И гак далее.
— А. Ну да.
Она так увлеклась самобичеванием, подумала Эл, что забыла пересчитать ломтики бекона. И даже заглянуть в жестянку с печеньем.

— Март, — спросила Эл, — ты слышишь голоса? В смысле, в голове? На что это похоже, когда ты слышишь их?
— У меня ладони потеют, — ответил Март. — И глаза словно усыхают.
— Что они говорят?
Март лукаво посмотрел на нее.
— Они говорят, мы хотим чая.
— Извини, что лезу не в свое дело, но таблетки тебе как, помогают?
— Вообще-то нет. От них только пить хочется.
— Ты ведь знаешь, что не можешь здесь оставаться, — сказала Эл.
— А хотя бы сегодня ночью можно, миссис?
Он зовет меня «миссис», подумала она, когда хочет выжать слезу.
— У тебя есть одеяло? В смысле, я думала, когда люди спят под забором, у них, по крайней мере, есть одеяла или спальные мешки. Слушай, я пойду попробую что-нибудь вынести.
— И еще термос чая, — попросил Март. — И ужин, пожалуйста.
— Это вряд ли.
Она уже чувствовала слабость — проведя весь день на миске хлопьев и паре печений. Если она принесет свою порцию обезжиренной индейки и риса с овощами Марту, он умнет их в один присест, после чего она, наверное, хлопнется в обморок. К тому же Колетт непременно спросит: Эл, какого черта тебя понесло в сад с тарелкой?
— Может, тебе денег подкинуть? — предложила она. — Супермаркет еще открыт.
— Мне запрещено там появляться.
— Да ладно? Есть еще магазин в гараже.
— Тоже запрещено. И в баре, и в остальных местах, где продают чипсы, тоже. Они все кричат, пошел вон, грязный ворюга.
— Но это не так! Ты не ворюга.
— Я хотел помыться из шланга в гараже, но меня выгнали. Сказали, еще раз покажешься, и мы тебя тачкой переедем. Сказали, от моей рожи у них все клиенты разбегаются. Это все Делингбоул виноват. Меня гонят отовсюду.
Ярость поднялась из ее пустого желудка. Неожиданное и незнакомое чувство обожгло ребра.
— Вот, — сказала она. — Бери и иди к палатке с кебабами, там тебе точно не откажут. И держись подальше от охранных прожекторов, когда будешь возвращаться.
Пока Марта не было, а Колетт смотрела «Обитателей Ист-Энда», она прокралась в дом и вернулась обратно с запасным одеялом и парой подушек. Она бросила их в «Балморал» и помчалась обратно. Микроволновка пищала. Она снова поела на кухне стоя. Мне отказывают в хлебе в моем собственном доме, подумала она. Мне отказывают в куске хлеба.

День или два Март приходил и уходил по ночам.
— Если Колетт тебя увидит, тебе конец, — предупредила она. — К сожалению, я не могу предсказать ее передвижений, в последние дни она вся на нервах, шастает туда-сюда. Придется рисковать. Эван, сосед, уходит ровно в восемь. Не попадись ему на глаза. В половине десятого Мишель ведет детей в ясли. Не высовывайся. Почту приносят в десять, не вертись под ногами у почтальона. В середине дня затишье, но в три опять начнется суета.
Март снова начал рассказывать, как констебль Делингбоул раздавил его часы.
— Я одолжу тебе свои, — пообещала она.
— Я не хочу, чтобы ваши соседи меня увидели, — сказал Март. — Еще подумают, что я пришел за их детьми. Когда мы с Пинто жили в Байфлите, заявились какие-то парни, стали долбиться в дверь и орать, педофилы, убирайтесь вон!
— Почему они приняли вас за педофилов?
— Не знаю. Пинто сказал, ты так выглядишь, ты так ходишь, у тебя так пальцы торчат из башмаков, и шляпа у тебя такая. Но тогда у меня еще была старая шляпа.
— И что случилось потом? После того, как они начали ломиться в дверь?
— Пинто вызвал полицию!
— И полиция приехала?
— О да. На патрульной машине. А потом увидели, что это я.
— И что?
Губы Марта медленно растянулись в улыбке.
— «Вперед, констебль Делингбоул!»
Она порылась в шкатулке с украшениями в поисках часов и обнаружила одни со стразами, для сцены. Лучше куплю ему новые, подумала она, подешевле. И надо спросить, какой у него размер обуви. Может, если у него будут новые ботинки, он свалит, прежде чем Колетт заметит. Ей приходилось постоянно отвлекать Колетт, обращать ее внимание на происходящее перед домом и трещать как сорока всякий раз, когда та заходила на кухню. Он должен уйти, думала она, прежде чем Колетт решит как-то обезопасить сарай, потому что как только она зайдет в него, сразу же обнаружит следы пребывания Марта; она представила, как Колетт верещит и размахивает садовыми вилами с насаженным на них перепуганным гостем.
— Как по-вашему, может, поставить сюда кровать? — спросил Март, когда она принесла ему термос.
— Матрас — может быть, — сказала Эл и тут же прикусила язык.
— Жалко, я не додумался захватить шезлонг в садовом центре, — сказал Март. — Знаю! Он хлопнул себя ладонью по шапке. — Гамак! Вот что мне нужно.
— Март, — сказала она, — ты уверен, что не замешан в уголовщине? Потому что я не могу отвечать, не могу рисковать, мне придется сказать кому-то, понимаешь. Тебе придется уйти.
— Отец проломил мне голову куском трубы, — сообщил Март. — Это считается?
— Нет, — ответила она. — Ты был жертвой. Это не считается.
Жестокие удары по черепу, подумала она. Колетт считает, они очень важны. Она спросила меня о них как-то раз, под запись. Тогда я не знала почему. Теперь понимаю, что она думала, может, с них-то и началась моя ненормальность.
— Хотя вообще-то это был отчим. Я всегда думал, что он мой папа, но мама сказала, нет. Нет, сказала она, он твой отчим.
— Сколько отчимов у тебя было?
— Несколько.
— У меня тоже.
День выдался теплый, они сидели на садовых стульях, приотворив дверь, чтобы впустить свежий воздух.
— Хорошо, что мы выбрали сарай с окошком, — сказала Эл. — Не то бы ты задохнулся.
— А с другой стороны, нет, — возразил Март. — Потому что через него за мной следят, подсматривают, чтобы донести Большому Д.
— А с другой стороны, нет, — согласилась она. — Я уж думала, может, занавески купить?
Соседская девочка с воплями вылетела из игрушечного домика. Эл встала и увидела, как та несется по лужайке, скользит, останавливается и вонзает зубы в икру брата.
— Ой! — вскрикнула Эл. Она вздрогнула, словно это ее укусили.
— Мама, мама! — заревел ребенок.
Март захлопнул дверь сарая и упал на четвереньки. Из кухни донесся голос Мишель:
— Я иду, о боже, я иду, и кому-то сейчас здорово влетит.
— Садись. — Март потянул Эл за юбку. — А то она тебя увидит.
— Укусила брата, — заорала Мишель, — ну все, блин, теперь я тебя укушу.
Они вместе опустились на колени. Март дрожал. Эл ощутила необходимость помолиться.
— Иисусе! — вскричал Март.
Слезы брызнули из его глаз. Он навалился на Эл. Она поддержала его. На нее словно осел мешок мусора и костей; Март благоухал изрядно подгнившим компостом.
— Тихо, тихо, — бормотала она и гладила его по шапке.
Мишель неслась по вытоптанному газону, на плече ребенок, на лице — зверский оскал.

Колетт взяла мобильник и услышала:
— Угадай, кто?
Догадалась она сразу. Какой еще мужчина позвонит ей?
— Не виделись с тех пор, как налетели на тебя в «Элфиксе».
— Чего? — переспросил Гэвин. Оцепенело, как будто она обругала его.
— В магазине, — пояснила она. — В Фарнхэме. В субботу, помнишь?
— В каком?
— В «Элфиксе». Гэвин, отчего ты вечно не можешь запомнить самые банальные названия?
Пауза. Гэвин тревожно переспросил:
— Хочешь сказать, он так называется? Тот универмаг?
— Да.
— А почему ты так и не сказала?
— Боже, дай мне сил, — вздохнула она. Потом добавила: — Может, положишь трубку и попробуем заново?
— Если хочешь, — согласился Гэвин. — Ладно.
Тишина в трубке. Она подождала. Телефон зазвонил.
— Гэвин? Алло.
— Колетт? Это я, — сказал он.
— Какая приятная неожиданность.
— Теперь можно с тобой поговорить?
— Да.
— Ты была занята или что?
— Давай просто забудем, что ты мне уже звонил. Давай попробуем еще раз, и я не буду упоминать о том, где в последний раз видела тебя.
— Если хочешь, — беззаботно согласился Гэвин. Его тон означал, что он считает ее капризной донельзя. — Но почему ты не могла говорить, она была рядом? Ну ты поняла, толстуха.
— Если ты об Элисон, ее нет дома. Вышла прогуляться. — Колетт вдруг подумала, как странно это звучит; но именно так Элисон объяснила свой уход.
— Значит, ты можешь говорить?
— Послушай, Гэвин, что тебе надо?
— Просто хочу узнать, как у тебя дела. Как ты поживаешь.
— Хорошо. Отлично. А ты как? — Боже, подумала она, я уже теряю терпение.
— Я встречаюсь кое с кем, — сообщил он. — Я подумал, надо тебе сказать.
— Это не мое дело, Гэвин.
А сама подумала, ну надо же, раз в жизни сообразил, что к чему; может, мне и не нужно знать, но я хочу знать, конечно, я хочу знать. Я хочу прочитать ее резюме, выяснить, сколько она зарабатывает и получить свежую фотографию в полный рост с параметрами на обороте — и выяснить, что же у нее есть такого, чего нет у меня.
— Как ее зовут?
— Зоуи.
— Это ненадолго. Слишком круто для тебя. У вас серьезно? — Должно быть, серьезно, подумала она, а то бы он мне не сказал. — Где вы познакомились? Она тоже компьютерщик? — Ну а кто же. Кого еще он мог подцепить?
— Вообще-то, — выдал он, — она модель.
— Неужели? — ледяным голосом переспросила Колетт. Она чуть не поинтересовалась, модель чего?
Она встала.
— Слушай, тут Элисон вернулась. Мне пора.
Она положила трубку. Элисон брела по холму. Колетт стояла и смотрела на нее, сжимая телефон в руке. Почему она в этом огромном пальто? Опять мерзнет, похоже. Эл утверждает, что из-за призраков, но зуб даю, все дело в банальном раннем климаксе. Вы только посмотрите на нее! Огромная баба! Толстуха!

Разъяренная Колетт встретила ее в прихожей.
— С ума сойти, ты решила немного позаниматься!
Элисон кивнула. Она запыхалась.
— С середины холма ты практически на четвереньках ползла — видела бы ты себя! Сколько ты прошлепала, с милю? Тебе придется пробежать эту дистанцию с утяжелителями, прежде чем жир стронется с места! Посмотри на себя: одышка, вся потная!
Покорно Эл посмотрела на себя в зеркало. В нем что-то мелькнуло: Март, подумала она, улепетывает через боковые ворота.

Элисон пошла на кухню и выскользнула через заднюю дверь. Она расстегнула пальто и — все время прислушиваясь, не идет ли Колетт, — избавилась от двух пакетов из супермаркета, которые свисали по бокам, точно седельные сумки. Она сунула тайные покупки за мусорный бак на колесиках, вернулась в дом и стащила пальто.
Я как вор, только наоборот, думала она. Подходишь к кассе с тележкой, платишь за все — а потом, уже на улице, распахиваешь пальто и принимаешься прятать на себе пакеты. Люди пялятся на тебя, а ты — на них. Если они спросят тебя, зачем ты это делаешь, что ты ответишь? Ты не можешь придумать ни одного приличного повода, не считая добрых намерений.
Дошло до того, что ела либо она, либо Март. Придется объяснить ему, думала Эл. Что Колетт все время следит за мной. Что она пересчитывает еду. Рассказать, как она орала в тот первый день, когда наконец инвентаризовала содержимое холодильника и обнаружила, что двух яиц не хватает. Как обвинила меня в поедании их в крутом виде и заставила покраснеть от стыда, хотя я их не ела, это ты съел. Как она командует мной каждую минуту. Как я не могу просто пойти и купить, чего захочется. Как, если взять машину, она потребует сказать, куда я направляюсь. А если уеду без ее ведома, она спросит почему.
По пятницам «Сейнсбериз» работает круглосуточно, думала Эл. Так что я смогу прокрасться в магазин, пока она спит. Нет, не просто спит, это не сработает. Я должна напоить ее. Она представила, как вставляет пластмассовую воронку в горло Колетт и вливает шардоне. Я смогу взять машину, если не разбужу Кол, выезжая со двора. Может, единственный способ — дать ей снотворного. Или вырубить ее. Иди сюда, подумала она, хочешь, я врежу тебе лопатой?
Нет, правда, к выходным он должен уйти. Я скажу ему. Даже если она не разовьет активности по переселению вил и тяпок, в начале неделе сюда припрутся рабочие строить фонтан.
Она заперла черный ход. Пересекла кухню, постояла у раковины, выпила стакан воды. На фронте сарая все спокойно: дверь закрыта, следов на земле нет. Она налила еще стакан. Быстрее, быстрее, думала она, пока не пришла Колетт и не сказала, что водопроводная вода — яд, пока она не сказала, поспешное питье — частая причина смерти страдающих ожирением.
Эл вдруг осознала, что в «Коллингвуде» царит полная тишина.
Она вышла в прихожую.
— Колетт?
Нет ответа. Но сверху доносился скулеж, который становился все громче по мере того, как она поднималась по лестнице.
Она постояла у двери Колетт. Она лежит на кровати и плачет, подумала Эл. Но почему? Она пожалела о том, что сказала мне, о том, что обозвала меня толстухой? Неужели целая вечность бестактности промелькнула перед ее глазами? Навряд ли. Колетт не считала себя бестактной. Она считала себя справедливой.
Без разницы, подумала Эл. Это мой шанс. Пока эмоции отвлекают ее, я прокрадусь в сад и передам свою добычу Марту. Или, если он ушел, занесу в сарай, будет приятный сюрприз к его возвращению.
Вчера она принесла ему три апельсина. Его не слишком впечатлил рассказ о том, как она выкрутилась, заявив, что выжимала из них сок. Он намекнул, что предпочел бы стейк, но она не видела способа устроить в сарае полевую кухню. Так что он получит консервированного тунца. Она надеялась, что он оценит тот факт, что банки были ужасно тяжелыми.
Скрипя ступеньками, она спустилась вниз, оставив Колетт с ее горем, в чем бы оно ни заключалось. В конце пути ее неотвратимо поджидало собственное отражение в стекле. Лицо розовое, словно ветчина. Надо было купить ему мясную нарезку, подумала Эл, чтобы не тащить на себе консервы, хотя, конечно, из-за теплой погоды ему пришлось бы съесть мясо в тот же день. Так я, по крайней мере, обеспечу ему небольшой запас, который он сможет унести в рюкзаке.
Она открыла заднюю дверь, проковыляла к мусорному баку и сунулась за него. Пакеты исчезли. Март, должно быть, ползком вернулся и прихватил их на обратном пути. Что ж, надеюсь, у него крепкие зубы, подумала она, консервный нож-то я не купила.

Наступил вечер, Колетт так и не спустилась; но достаточно, думала Эл, и случайного взгляда из окна спальни на Марта, скользящего по залитой лунным светом лужайке. Ну почему я попросту не дала ему денег и не отправила восвояси? Я не смогла бы дать ему больше, скажем, сотни фунтов, иначе Колетт поинтересовалась бы, зачем я их сняла и на что потратила. О, она спросила бы очень вежливо, зная, что я имею на то полное право, но ей все равно было бы любопытно…
Когда уже почти стемнело, она вышла из раздвижных дверей.
— Элисон? Это ты? — Мишель махала рукой.
А кто еще, интересно, это мог быть? Она неохотно двинулась к забору.
— Пригнись, — попросила Мишель. — Хочу пошептаться с тобой. Слышала об эпидемии среди кроликов?
Эл покачала головой.
— Понимаешь, это очень странно. Не то чтобы мне было какое-то дело до кроликов, я бы никогда не завела животных, ведь у меня дети, а животные разносят всякие токсикозы. Но малыши в яслях уже все глазки выплакали. Они пошли в сад, чтобы покормить кролика, а он лежит в клетке лапками вверх, и жуткая струйка черной крови стекает из его рта.
Наверное, подумала Эл, держать Марта в сарае — это все равно что снова стать ребенком, шалить за спиной у взрослых, красть еду и так далее; бегать на угол, как только удастся раздобыть деньги. Это та самая игра, то кукольное чаепитие, о котором я мечтала. У нас много общего, подумала она, у меня и Марта, он словно мой младший братик. Она заметила, что Март постоянно спотыкается и падает — все из-за лекарств. Она подумала, ма тоже постоянно спотыкалась и падала.
— И что говорят ветеринары? — спросила она Мишель.
— Да считай, ничего, мол, а что вы хотели от кроликов? Пытаются свалить все на еду, якобы мы их плохо кормили. Во всем виноваты владельцы, и точка. Жулики. Эван говорит, ему тоже нет дела до кроликов, но он очень встревожен, в свете того, что происходит с детской площадкой. А ветеринары все отрицают, улавливаешь? Он гадает, не знают ли они что-то, чего мы не знаем.
О боже, сказала она. Наверное, они должны провести вскрытие. Она не знала, что еще сказать. Мне пора, наконец выдавила она и похромала от забора, а Мишель крикнула ей вслед: продержится теплая погода до выходных или нет?
К восьми часам Эл чертовски проголодалась. Колетт не подавала признаков жизни и явно не собиралась спускаться и надзирать за ее ужином. Она прокралась наверх и прислушалась. Вечер все больше и больше напоминал ей о юности. Необходимость ходить на цыпочках, подслушивать у дверей вздохи и стоны в комнатах.
— Колетт, — мягко позвала она. — Ты не подсчитаешь мои калории?
Нет ответа. Она приоткрыла дверь.
— Колетт!
— Да обожрись ты хоть до смерти, — отозвалась Колетт. — Мне-то какое дело?
Она лежала лицом вниз на постели. И выглядела очень плоской. И совершенно никакой. Элисон тихо потянула дверь на себя, так тихо, что надеялась, это продемонстрирует ее безоговорочное уважение к состоянию Колетт, — так тихо, что почти сочувственно.
Она прокралась в сад. Луна еще не обогнула угол «Джеллико» на излучине дороги, и Эл не видела, куда ступает. Ей хотелось постучаться, но разве это не глупо, подумала она, стучать в дверь собственного сарая?
Она чуть приоткрыла дверь. Март сидел в темноте. У него был фонарик и батарейки, но не того типа — вот еще пункт для моего списка покупок, подумала она. Она могла бы принести ему свечи, но боялась, что он устроит пожар.
— Забрал покупки?
— Нет, — ответил он. — Какие покупки? Я умираю с голоду. Падаю в обморок.
— Я дам тебе пятьдесят фунтов, — сказала Эл. — Ступай в Нэпхилл и купи китайской еды навынос, хорошо? Возьми мне комплексный обед на двоих, а себе — чего захочешь. Сдачу оставь себе.
Когда Март ушел, пригибаясь под лучами охранного освещения, она постаралась устроиться поудобнее на парусиновом садовом стуле. От земли под бетонированной площадкой тянуло холодом; Эл подняла ноги и хотела было поджать их, но стул намекнул, что не прочь опрокинуться; металл врезался в спину, и ей пришлось сесть прямо и поставить ноги обратно на землю. Она гадала, что же случилось с покупками.
Когда Март вернулся, они поужинали на славу, обсасывая свиные ребрышки и выбрасывая кости.
— Ты должен унести картонки, — сказала она. — Ты понял, да? Нельзя класть их в наш мусорный бак. Колетт увидит. Скоро тебе придется уйти. Нагрянут ландшафтные дизайнеры. Небось скажут, уберите этот сарай, он как бельмо на глазу. — Она задумчиво жевала креветку в кисло-сладком соусе, — Я знала, что надо купить сарай получше.
— Уже поздно, — сообщил Март, сверившись со своими новыми часами. — Тебе пора.
— Да ну, чтобы ты доел все сам?
— Я голоднее тебя! — защищался Март, и она подумала, это правда.
Поэтому ушла. Наверх, в постель. В комнате Колетт все тихо. На этот раз ей ничего не снилось; возможно, потому что она не была голодна.

Больше так, конечно, продолжаться не могло. Если раньше в одежде Марта был элемент камуфляжа, его грязное тряпье сливалось с землей и травой, то теперь его ноги, обутые в большие и чистые бело-синие кроссовки, прямо-таки бросались в глаза и словно заворачивали за угол прежде его самого.
Заметив приближение Колетт, он захлопнул дверь сарая и придвинул к ней рюкзак; но Колетт одолела Марта одним рывком. Ее боевой йодль отбросил паренька к стене. Эл поковыляла в сад, вопя:
— Не бей его! Не звони в полицию, он не опасен.
Март засмеялся, когда Колетт сказала, что видела его на лужайке.
— Спорим, вы решили, что я из космоса? И сказали, ой, это же инопланетянин! Или вы решили, что я каменщик со стройплощадки?
— Ничего я не решила, — отрезала Колетт.
— Она думала, что спит, — заложила подругу Эл.
— Элисон, можно, я сама разберусь, хорошо?
— На самом деле все мои беды начались со встречи с инопланетянами, — признался Март. — Вы знаете, из-за них болит голова. И еще они заставляют вас падать. Когда вы видите инопланетянина, это все равно как если бы кто-то высверлил из вас середину. — Он изобразил руками — выдавил и повернул, словно всадил в яблоко нож для удаления сердцевины. — Пинто, — сказал он, — когда мы рисовали линии в районе Сент-Олбанс, забрали в летающую тарелку. Пришли инопланетянки, стащили с него спецовку и всего ощупали.
— Он спал, — предположила Колетт.
Эл подумала, она не знает, как нам повезло, ведь мы могли приютить еще и Пинто.
— Он не спал, — возмутился Март. — Его забрали. А доказательство такое: когда он вернулся, то снял рубашку, и все увидели, что они стерли его татуировку.
— Ты должен уйти, — сказала Колетт. — Надеюсь, тебе это ясно?
— Сарай не всякому сгодится, — заметил Март. — А по мне, так отличное место. Жучков меньше.
— Думаю, полно. Хотя, уверена, тебе он кажется идеально чистым.
— Не ползающих жучков. Подслушивающих жучков.
— Что за бред. Кому охота тебя подслушивать? Ты бродяга.
— В наши дни и камеры повсюду натыканы, — продолжал Март, — За нами следят с диспетчерских вышек. Шагу нельзя ступить, чтобы об этом никто не знал. Вы ведь получаете письма от незнакомых людей, а? Даже я получаю письма, хотя у меня нет адреса. Констебль Делингбоул говорит, у меня есть твой номер, приятель. — И тихонько добавил: — А его номер на нем самом и написан.
— Ты выметешься отсюда через десять минут, — сообщила Колетт. — Я пойду в дом и засеку время. А потом, что бы ты, Элисон, ни говорила, я позвоню в полицию, и его заберут.
Интересно, Делингбоул существует на самом деле или он — сон, подумала Эл. А потом сообразила, да, конечно, он существует, Мишель его знает. Он читал лекцию о сарайной преступности. Разве такое приснится?

Прошел не один час, прежде чем Колетт снова заговорила с ней. Им приходилось взаимодействовать, случайно сталкиваться: в какой-то момент Колетт протянула ей трубку — надо было ответить на звонок клиента, а позже они одновременно зашли в подсобку с корзинами для белья и так и стояли, холодно повторяя, после вас, нет, после вас.
Но «Коллингвуд» был слишком мал для длительной междоусобицы.
— Что, по-твоему, я должна сказать? — вопросила Эл. — Что больше не приючу бродягу? Хорошо, не буду, если тебе это настолько не по душе. Господи! Он же не причинил никакого вреда.
— Твоей заслуги в этом нет.
— Только снова не начинай, — попросила она.
— По-моему, ты не осознаешь, какие люди бывают на свете.
— Нет, я слишком хорошо это осознаю, — пробормотала Эл. — Ты не осознаешь и половины зла, творящегося в мире, — прошептала она себе под нос.
— Я недавно видела Мишель, — сообщила Колетт. — Она говорит, следи за покупками.
— Что?
— В багажнике. А то сопрут, пока открываешь дверь дома. Не оставляй крышку багажника открытой. Сейчас эпидемия воровства продуктов.
— Вроде бы я сама ничего не покупаю?
— Прекрати уже бормотать, — попросила Колетт.
— Перемирие? — предложила Эл. — Сядем за стол переговоров? Выпьем чаю?
Колетт не ответила, что Эл восприняла как «да» и подошла к раковине, чтобы наполнить чайник, глядя в сад, на опустевший «Балморал». Колетт обвинила ее в том, что она приютила Марта, но не в том, что она кормила его; не в том, что она покупала продукты и контрабандой проносила их в дом. Колетт ее пальцем не тронула, зато наорала, спросила, не рехнулась ли она и чего вообще хотела, привести в район банду грабителей, педофилов, террористов и потенциальных убийц? Не знаю, ответила Элисон, ничего я не собиралась, я лишь хотела сделать доброе дело, наверное, я не подумала, я просто пожалела его, ведь ему некуда было идти, вот он и залез в сарай.
— Иногда, — сказала Колетт, — мне кажется, что ты такая же тупая, как и толстая.
Но это не так, подумала Эл. Конечно нет. Она знает, что я не глупая. Иногда у меня в голове все путается из-за неразберихи с памятью, из-за того, что воспоминания детства просачиваются в настоящее. Мне кажется, меня держали в сарае. Мне кажется, меня загоняли туда, я искала в сарае убежища, спасения, мне кажется, что меня сбивали с ног и я падала на пол, потому что кто-то в сарае поджидал меня, темная тень поднималась из угла, а ножниц у меня с собой не было, и я не могла даже ткнуть его. Мне кажется, что потом на дверь вешали замок и я лежала там, истекая кровью, на газетах, одна, в темноте.
Она видела прошлое смутно — лишь очертания, черную массу на фоне черного неба. Она не видела настоящее — его взболтала бурная сцена, которую устроила Колетт, сцена, которая до сих пор эхом отдавалась у нее в голове. Но видела будущее. Она заставит меня гулять, таскать тяжести — как и угрожает — на запястьях и лодыжках. Будет ехать рядом, в машине, следить за мной, но только поначалу. Она не захочет отвлекаться от рассылки счетов за предсказания, которые я сделала, и духов, которых я подняла из могил: за беседу с вашим дядей Бобом, 10 минут, £150 + НДС. Так что, может, она и не будет ездить рядом — просто выставит из дома, и все. И мне некуда будет пойти. Возможно, я тоже смогу найти прибежище в чьем-нибудь сарае. Поначалу я буду заскакивать в супермаркет, покупать сэндвич и булочку, потом жевать их, сидя на какой-нибудь скамейке, а если дождь и я не смогу забраться в сарай, то заползу в парке под эстраду. Оказывается, так легко представить себе, как человек превращается в бесприютного нищего.
— Кто, говоришь, крадет покупки? — спросила она, думая, как знать, может, скоро их буду красть я.
— Эван говорит, нелегальные иммигранты.
— В Уокинге?
— Ой, да их везде полно, — сказала Колетт. — Ну, знаешь, беженцы. Совет убирает скамейки из парка, чтобы никто не мог на них спать. Что ж, мы получили свое предупреждение, верно? С сараем.
Она выпила чай, который заварила Элисон, прислонившись к столу, точно в привокзальном буфете. А ловко я выставила его, думала она, побоялся со мной спорить, зараза, с первого взгляда понял, что я крепкий орешек. Она ощутила голод. Залезть в банку с печеньем для клиентов, пока Эл не смотрит, совсем несложно, но она отказалась от этой мысли. Мишель сказала, у них в мусорном баке обнаружилась куча картонок от еды навынос, теперь ясно, что они вполне могут быть на совести бездомных. Хватит жрать, подумала она, по крайней мере мне. Образы Зоуи вгрызались в ее мозг, подобно крысам в клетке без дверцы.

Десять

В то лето черная жижа полилась из труб «Фробишера», стоявшего вниз по холму. Дни выдались жаркие, столбик термометра перевалил далеко за отметку девяносто. Животные заползали в тень. Дети краснели как раки в своих комбинезончиках. Болезненные горожане покупали маски с угольными фильтрами, чтобы защититься от избытка озона. Продажи мороженого и пива выросли вдвое — как и лекарств от простуды и гриппа. Газоны на Адмирал-драйв потрескались на солнце, а трава превратилась в клочковатую солому. Все водные потехи на участках приказано было отключить. Фонтаны замолчали, пруды пересохли. Больницы были набиты битком. Умирали старики. А на телевидении вспыхнула эпидемия спиритических программ, оккупировавших все каналы.
Колетт угрюмо смотрела все программы подряд, обвиняя медиумов в неприкрытом жульничестве и подлоге, кляня тупость зрителей в студии. Совершенно безответственно, сказала она, вбивать людям в головы, будто так можно общаться с мертвыми. В дни, когда они с Эл только познакомились, сразу после гибели принцессы, клиенты корчились, если на них показывали пальцем, извивались в своих креслах, отчаянно желая спихнуть послание на соседа справа, слева, спереди или сзади. Но теперь они приходили на шоу, уже обработанные телевизионщиками, и дождаться не могли своих посланий. Когда медиум спрашивал: «Кто знает Майка из мира духов?» — пятьдесят рук взмывали вверх. Они орали, радостно восклицали, обнимая друг друга, улыбались в камеру, даже если поблизости не было ни одной. Они кричали: «Б-о-о-оже мой!» — и разражались скрипучими рыданиями и собачьим скулежом.
— Утомительно, — сказала Эл, — даже просто смотреть на это. Сама бы я не смогла выступать по телевидению, — добавила она. — Если бы я была в студии, что-нибудь непременно сломалось бы. Пропало изображение. Трансляция прервалась. И на меня подали бы в суд.
— А еще ты слишком толстая для телевидения, — добавила Колетт.
Эл каялась:
— Подумать только, что я во всем винила Морриса! Если лампочки начинали мигать, я кричала: «Эй, Моррис!», если стиральная машина устраивала потоп, я говорила ему все, что о нем думаю. Но даже теперь у тебя компьютер барахлит, как только я подхожу, и у нас так ничего и не получилось с магнитофоном, верно? Он проигрывает кассеты, которые в него не вставлены, через текущий год пробивается год предыдущий. Записи наслаиваются друг на друга, как в компостной куче.
— А еще ты слишком толстая, — не унималась Колетт.
— Так что, думаю, все дело в моем электромагнитном поле, видимо, оно враждебно современным технологиям.
У них были все спутниковые каналы, потому что Элисон любила делать покупки на диване; часто она стеснялась выходить на улицу и жаловалась, что люди странно смотрят на нее, словно знают, чем она зарабатывает на жизнь. «В этом нет ничего постыдного, — сказала она. — В конце концов, я же не проститутка». И все же приятно было иметь возможность покупать толстые золотые цепи, блестящие серьги и прочий безвкусный хлам для сцены. Однажды, включив телевизор, они увидели на экране эльфийское личико Кары; в другой раз выскочила острая лисья мордочка Мэнди.
— Наташа, ха! — фыркнула Колетт. — Она ни капельки не похожа на русскую.
— Она не русская.
— Они могли бы загримировать ее под русскую, я об этом.
В титрах мелькнуло предупреждение о том, что программа носит «исключительно развлекательный характер». Колетт хрюкнула и вырубила телевизор.
— Скажи им правду на следующей программе. Расскажи, на что в действительности похож мир иной. Почему ты должна жалеть их? Расскажи, как Моррис обращался с тобой. — Она хихикнула. — Вот бы после этого взглянуть на их лица. И на Мэнди, когда она красуется перед камерой, а Моррис лезет ей под юбку. Хотела бы я посмотреть, что они забормочут о мире ином, если Моррис вернется и выкинет парочку своих фокусов.
— Не говори так, — взмолилась Эл. — Не говори, что хотела бы вновь увидеть Морриса.
Она так и не смогла научить подругу искусству вовремя прикусывать язык; как и понимать, насколько просто и буквально мыслят хозяева потустороннего мира. Надо следить за тем, что говоришь, и даже за тем, что думаешь. Разве это так сложно понять? Иногда ей казалось, что Колетт просто не может быть таким тормозом. Наверняка она делает это специально, мучает ее.
Позвонил Гэвин. Он попросил Колетт, Эл молча передала ей трубку. Она болталась поблизости, подслушивая, хотя успешно справилась бы с этой задачей и в другой комнате. Она могла настроиться на Гэвина в любую секунду, просто это было бы утомительно. Довольно четко она услышала, как он спрашивает:
— Как поживает толстая лесбиянка?
— Я же тебе говорила, Элисон не лесбиянка, — возмутилась Колетт. — Между прочим, у нее есть мужчина, и не один.
— И кто же? — потребовал ответа Гэвин.
— Погоди-ка. — Колетт призадумалась. — Значит, так, Донни. И еще Кит… они давно знакомы.
Эл встала в дверном проеме.
— Колетт… не надо.
Колетт злобно отмахнулась от нее.
Не шути с бесами, взмолилась Эл — но молча. Она повернулась и вышла из комнаты. Ты бы поостереглась, Колетт, да откуда тебе знать, что это необходимо? Ты веришь, но веришь наполовину, вот что плохо. Тебе нравится щекотать себе нервы, тебе нравятся деньги, но ты не хочешь менять свой примитивный взгляд на мир. Она услышала, как Колетт говорит Гэвину:
— И Дин. Вообще-то Дину больше нравлюсь я. Но он совсем еще мальчишка.
— Что они делают, эти парни? — спросил Гэвин. — Небось, тоже гадалками подрабатывают?
— И Март, — продолжала она. — Ах да, и наш сосед, Эван. В нашей жизни мужчин хватает, сам видишь.
— Ты мутишь с соседом? — спросил Гэвин. — Он женат?
— Это мое личное дело.
Колетт посетило игристое, мурашками бегущее по телу вдохновение лжецов. Когда она услышала, что вылетает из ее рта, то испугалась. Вполне естественно, что ей хотелось как-то приукрасить свою жизнь в разговоре с Гэвином, но хватит, хватит, сказала она себе. Донни и Кит давно мертвы, Эван — дебил, а Март живет в сарае. Или жил.
— И правда, — согласился Гэвин. — В смысле, никогда бы не подумал, что кто-то может бросить жену и детей ради тебя, Колетт, но у меня больше нет права на мнение по этому поводу, верно?
— Именно, черт побери.
— Так что встречайся с кем хочешь, — сказал он высокомерно (словно давая соизволение, подумала она). — Слушай, я вообще чего позвонил — у нас тут на работе была небольшая реорганизация. В общем, меня уволили.
— Понятно. И давно?
— Три месяца назад.
— Мог бы и сказать.
— Да, но я надеялся устроиться. Я позвонил кое-кому.
— И что, их не было на месте? У них было совещание? Они улетели на неделю в отпуск?
— Сейчас вообще экономический спад, ты в курсе?
— Я не думаю, что это спад. Я думаю, что тебя наконец раскусили, Гэвин.
— Нет, это везде творится, все крупные консалтинговые фирмы сокращают штаты.
— И как, справляешься? С деньжатами, небось, туговато?
— Это всего лишь вопрос доходов и расходов.
— Уверена, Зоуи тебя не бросит в беде.
Он как-то замешкался, и Колетт спросила напрямик:
— Надеюсь, вы еще вместе?
— О да, она очень верная. В смысле, она не из тех, кто дает отставку, если ты временно не у дел.
— Не то что я, а? Я бы пулей тебя бросила.
— В общем, я хочу попросить тебя насчет выплат за квартиру. Мне надо снизить расходы. Ненадолго, пока все не уладится.
— Так что, в модельном бизнесе тоже спад? Или она влезла в долги, чтобы подтянуть сиськи и откачать жир из задницы? Ладно, Гэвин, нет проблем, можешь временно сесть мне на шею. У нас с Элисон дела идут прекрасно, лучше не бывает.
— Да уж, спиритические программы по всем каналам крутят.
— Да, но в них участвуют одни жулики. А мы не жулики. И не зависим от прихотей телевизионщиков, слава богу. — Что-то коснулось ее, маленькая ручка легла на ее рукав — угрызения совести. — Ладно, так как у тебя дела, — спросила она, — не считая проблем с деньгами? Как машина, ездит?
Короткая пауза.
— Мне пора, — сказал Гэвин. — Зоуи меня зовет.
— Наверное, от нее кусок отвалился, — съязвила Колетт. — Пока-пока.
Положив трубку, она захихикала. Гэвин вечно жил от зарплаты до зарплаты, и лимит его кредиток всегда был исчерпан. Скоро он попросит денег в долг, сказала она себе. Она пропела Элисон:
— Угадай, что случилось? Гэвина уволили.
Но Эл с кем-то разговаривала по другой линии.

Мэнди сказала:
— Настала пора предложить клиентам то, что они не могут получить по спутниковому телевидению. Все это прекрасно, но в чей карман сыплются денежки? Уж точно не в наш. Нет, мы три часа болтаемся в задней комнате наедине с тарелкой черствого печенья, потом нас час красит какая-нибудь высокомерная курица, которая не может нарисовать брови на нужном месте, а потом сюжет урезают до невозможности, и мы еще должны быть им по гроб жизни благодарны.
— А я думала, это здорово, — тоскливо призналась Эл. — Колетт говорит, я не могу попасть в телевизор из-за своих размеров, но я думала, тебе это по душе.
— По-моему, — заливалась Мэнди, — мы должны восстановить индивидуальный подход. Сильвана разрекламировала спиритические девичники и получила очень неплохой отклик. Но надо, чтобы на каждых шестерых теток приходился хотя бы один чтец, и я сказала, что спрошу, не хочешь ли ты.
— Похоже, это что-то новенькое.
— А то. И для гостей тоже. Это куда шикарнее, чем просто нажраться в клубе водки и потом блевать на улице. Тем более что сейчас легко могут подмешать что-нибудь и изнасиловать, кому охота рисковать.
— Никаких мужчин, — предложила Эл. — Мы ведь не хотим, чтобы Ворон бубнил насчет лей-линий.
— Абсолютно никаких мужчин. Для этого женщины и приходят на девичники.
— И миссис Этчеллс тоже, так? Мы же не хотим, чтобы она болтала о радостях материнства.
— Или советовала им сделать пустяковую операцию. Нет, определенно никаких миссис Э. Я беру тебя в дело, Эл. Ты знаешь ребят из Корнуолла, наших новых поставщиков? Они предлагают наборы д ля вечеринок, что-то вроде подарков, которые гости смогут забрать домой: пробники ароматических масел, три палочки благовоний, свеча в жестяной баночке, ну, в таком духе, и вся эта радость будет упакована в типа бархатный мешочек. Мы можем налепить на них свои логотипы и продавать организаторам вечеринок, а еще притащим свои запасы открыток с ангелами-хранителями и спиритических компакт-дисков. Джемма раздобыла карточку оптового супермаркета, так что мы сможем запастись шампанским и закусками. В идеале мы получим вечер неги и релаксации, а не только пророчеств. Мы можем давать советы по здоровому питанию — видимо, без твоего участия, Эл, — и еще нужен кто-то, кто умеет делать массаж и рефлексологию. Сильвана знает рэйки, так? А Кара добавит в общий котел ту новую терапию, что она изучает, забыла, как называется. Ну, в общем, ты трешь клиентам пятки, и они вспоминают свою жизнь до рождения.
— Серьезно? — спросила Эл. — И как, ты пробовала, Мэнди?
— Мм. Довольно занимательно. Успокаивает.
— На что это похоже?
— Темнота. И какой-то шелест.
Она подумала, не хотела бы я вспомнить свою жизнь до рождения. Перед ее глазами возникла картинка: мать терпеливо пытается выковырять ее из себя вязальной спицей.
— Больше ничего? Кроме шелеста?
— Да. Теперь, когда ты спросила, я припоминаю. Мне кажется, я вернулась в прошлую жизнь. Последние секунды, понимаешь. Мне врезали по голове охрененно большим копытом. По-моему, я даже слышала, как трескается мой череп.

На девичниках, долгими летними вечерами, Колетт сидела на чужих кухнях, взгромоздившись на табурет, и хмурилась, вводя данные в электронный органайзер. Она выглядела спокойной и опрятной в своих маленьких бежевых юбках и крошечных футболках, из-под которых торчал дюйм голого плоского живота, как диктовала мода. Она сидела, положив ногу на ногу, и болтала сандалией, корректируя осеннее расписание Элисон и подсчитывая затраты. Когда медиумы в развевающихся шарфах выскальзывали передохнуть, когда они подпирали холодильник и пытались вовлечь ее в беседу, она окидывала их фирменным пустым взглядом и, сердито скривив губы, возвращалась к своим цифрам. Когда их звали обратно на вечеринку, она глубоко вздыхала, оказавшись в одиночестве, и смотрела по сторонам. Они работали в шикарных районах — Вейбридж, Чобем; Колетт восхищалась кухнями, оборудованными по последнему дизайнерскому слову: гранитные столешницы, похожие на темные зеркала, и матовая сталь, в которой она ловила слабый дрожащий отблеск своего стройного силуэта, когда вставала, чтобы налить стакан «Сан-Пеллегрино». Время от времени дверь открывалась, и на Колетт накатывали волны музыки в стиле нью-эйдж, и сонные полуодетые девушки с телами, скользкими от ароматических масел, плыли мимо, время от времени предлагая ей кусочек моркови или немного суси.
— Вот забавно, — сказала она Эл. — Ваша компания советует, как сохранить любовь и брак. А сами-то так и норовите друг друга укусить.
Она слышала, как медиумы вполголоса обсуждают ее, слышала, как Сильвана говорит о ней как о «той приживалке». Она знала, что Сильвана завидует, потому что не может себе позволить импресарио. Она представила, как дает сдачи: да я на самом деле ядро всего вашего начинания. Можете спросить у моего бывшего, Гэвина. Кстати, сейчас я его содержу. Я подняла этот бизнес на ноги. У меня полно умений и талантов. Я и сама могу сказать клиенткам, что их ждет в личной жизни. Для этого не надо обладать паранормальными способностями.
Элисон вошла на кухню разгоряченная.
— Я соскочу ненадолго. Скажи клиенткам, что я вернусь через десять минут. Или, если кто явится за мной, перекинь Каре.
— Нет проблем. — Колетт открыла таблицу, в которую заносила все вечерние дела.
— Что, сачкуешь? — спросила Джемма, входя на кухню вслед за Элисон. — Мне нужны спички, лунные свечи все время гаснут. — Она быстро оглядела кухню. — Похоже, в таких домах зажигать-то нечего. И они не курят. По крайней мере, утверждают, что не курят.
Колетт открыла сумку и достала коробок спичек. Она с самодовольным видом потрясла им.
— Не надо, — вздрогнула Эл. Женщины уставились на нее. — Не знаю, — сказала она. — Я просто не люблю, когда трясут спичками. Это мне что-то напоминает.
— Может, тебя сожгли на костре, — предположила Джемма. — В прошлой жизни. Наверное, ты была катаром.
— А когда они жили? — спросила Колетт.
Джемма нахмурилась.
— В Средние века, — сообщила она.
— Тогда вряд ли у них были спички.
Джемма выскочила из кухни.
— Здесь кто-то есть, — сказала Эл, — чей-то дух задувает свечи. Кара пыталась загнать его в угол, но мы не хотим пугать клиенток. Я хочу перейти через дорогу, там у забора стоит целая толпа бабушек.
— Где? — Колетт подошла к окну.
— Привидений бабушек. Прабабушек. Прапра.
— Чего они хотят?
— Да так, поздороваться. Поздравить. Посмотреть, как обставлен дом. Ничего необычного.
— Ты слишком добрая, — сказала Колетт. — Пусть себе стоят и дальше, а ты иди к клиенткам.
— Я должна объяснить им, — возразила Эл, — что их тут не ждут. Объяснить так, чтобы не причинить им боль.
Она вышла и направилась к лифту, а маленькая женщина посеменила за ней, вопрошая:
— Простите, мисс, но вы не видели Морин Харрисон?
— Опять ты? — спросила Эл. — Так и не нашла? Не уходи далеко, детка, поедешь с нами домой.
Джемма вернулась на кухню, на плече у нее висела девушка: худая как палка, еле ковыляет на высоких каблуках, подвывает и слезы ручьем.
— Вставай, Колетт, — сказала она, — это Шарлотта, наша хозяйка, пусти Шарлотту сесть.
Колетт встала, и Шарлотта запрыгнула на ее место — на табурет особо не плюхнешься. Девушка продолжала скулить, а когда Джемма попыталась обнять ее, взвизгнула: «Нет, нет!» — и принялась вяло отбиваться.
— Он только что прислал ей сообщение на мобильник, — объяснила Джемма. — Ублюдок. Все кончено.
Тетки с открытыми ртами набились в дверной проем.
— Разойдитесь, дамы, — настаивала Сильвана, — не толпитесь, дайте ей прийти в себя.
— Иисусе, — сказала Колетт. — Она невеста?
Маленькая энергичная Кара распихала теток.
— Напиши ему ответ, Шарлотта.
— Ты можешь отправить его задним числом? — спросила Джемма. — Сумеешь? Что думаешь, Колетт? Если она сделает вид, что послала сообщение первая, то выйдет, будто это она его бросила.
— Да, так и сделай, — поддержала ее Кара. — На кону твоя самооценка. Притворись, что не получала его сообщения.
— А теперь послушай, дорогая. — Джемма присела перед Шарлоттой на корточки. Шарлотта рыдала и махала руками, но Джемма схватила ее за руки и крепко сжала их. — Послушай, тебе сейчас кажется, что земля перестала вращаться, но это не так. Ты пережила шок, но ты с ним справишься. Ты сейчас на самом дне, и отсюда путь только наверх.
— Грязный подонок, — завывала девушка.
— Он просто тень, — сказала Джемма. — Оставь его в прошлом, солнышко.
— Только сначала пусть заставит его оплатить счета, — посоветовала Колетт. — Обязательно. В смысле, она же внесла задатки. Банкетный зал и прочее. И билеты на самолет уже куплены. Разве что она все равно полетит отдыхать, с подругой.
— По крайней мере, она должна написать и спросить его, в чем дело, — заявила Кара. — Иначе ей с этим не разделаться.
— Верно, — согласилась Джемма. — Надо двигаться вперед. Ну, не повезло тебе разок, что толку предаваться унынию?.
— Не согласна, — возразила Колетт. — Это не неудача. Это плохой расчет.
— Может, заткнешься? — прошипела Джемма.
— Что толку идти вперед, если она не сделает никаких выводов.
Она подняла глаза. Элисон втиснулась в двери.
— Вообще-то я согласна с Колетт, — сказала она. — В данном конкретном случае. Ты должна подумать о прошлом. Обязана. Ты должна понять, что и когда пошло не так. Наверняка можно было догадаться по каким-то признакам.
— Тихо, тихо, — ворковала Джемма.
Она гладила девушку по голому загорелому плечу. Шарлотта шмыгнула носом и что-то прошептала. Джемма воскликнула: «Колдовство, о нет!» Но Шарлотта продолжала настаивать, сморкаясь в бумажное полотенце, протянутое Эл, пока наконец Джемма не прошептала в ответ: «Я знаю кое-кого в Годалминге. Если ты действительно хочешь, чтобы он стал импотентом».
— Чую, это влетит в копеечку, — заметила Колетт. Интересно, если бы я составила ей компанию, подумала она, нам бы сделали оптовую скидку? Какой щелчок по носу Зоуи. — Некоторые девушки в твоем положении не ищут окольных путей. Зачем тебе ведьма, почему бы тебе самой не заглянуть к нему с резаком? Куда более надежный метод, не находишь?
Она вспомнила, как сама боролась с подобным искушением в ночь, когда ушла от Гэвина. Я могу быть безрассудной, подумала она, — через вторые руки.
— Ты попадешь за решетку, — жестко сказала Джемма. — Не слушай ее, солнышко. Знаешь, как говорят? Месть — это блюдо, которое лучше подавать холодным.
Эл застонала и прижала руку к животу. Она рванула к раковине, но опоздала.
— Черт, только этого мне не хватало, — рявкнула бывшая невеста. Она спрыгнула с табурета и понеслась за ведром и шваброй.
Позже Колетт сказала:
— А я тебе говорила, что креветки в такую погоду могут быть опасны. Но ты ведь не способна обуздать свой аппетит? Вот и сидишь теперь в луже.
— Это не креветки. — Эл скорчилась на пассажирском сиденье и подавленно шмыгала носом. — К тому же креветки — это белок.
— Да, — терпеливо сказала Колетт, — но ты не можешь одновременно жрать много и белков, и углеводов, и жиров, Эл, от чего-то надо отказаться. Это так просто, даже ты должна понять. Я объясняла тебе дюжину раз.
— Это когда ты потрясла спичками, — сказала Эл. — Вот когда меня начало тошнить.
— Полная чепуха, — отрезала Колетт. Она вздохнула. — Впрочем, я давно перестала ожидать от тебя чего-то разумного. Ну и с какой радости ты испугалась коробка спичек?
Между внезапным крушением надежд невесты и приступом рвоты Эл девичник преждевременно развалился. Еще даже толком не стемнело, когда они вошли в «Коллингвуд». Посвежело, коты и кошки Адмирал-драйв на цыпочках крались вдоль заборов, сверкая глазищами. В прихожей Эл схватила Колетт за руку.
— Слушай.
Из гостиной доносились два хриплых мужских голоса, то громче, то тише ведя дружескую беседу.
— Кассета играет, — сказала она. — Слушай. Это Айткенсайд?
Колетт выгнула брови. Она распахнула двойные двери, ведущие в гостиную, — излишний жест, ведь они были стеклянными. Из магнитофона на столе в пустой комнате доносились лишь слабый писк и шипение, которые вполне можно было списать на скрежет механизмов.
— Нам надо купить диктофон похитрее, — сказала она. — Наверняка можно как-то убрать все эти посторонние звуки.
— Ш-ш-ш, — Элисон прижала палец к губам. — О господи, Колетт.

АЙТКЕНСАЙД: Слышь, Моррис, нынче хрен найдешь хороший соленый огурчик. Не то что в старые добрые дни. Куда сейчас податься за хорошим огурчиком?
МОРРИС: С хорошим соленым лучком то же самое. Сейчас хрен найдешь такой лучок, какой мы едали после войны.

— Это Моррис.
— Как скажешь.
— Разве ты его не слышишь? Может, курсы закончились. Но он не должен был возвращаться. — Эл со слезами на глазах повернулась к Колетт. — Он должен был двигаться дальше, на следующий уровень. Так должно быть. Так всегда бывает.
— Ну не знаю. — Колетт бросила сумку. — Ты же сама говоришь, что старые записи порой наслаиваются на новые. Может, это старая запись.
— Может быть.
— Что он говорит? Он тебе угрожает?
— Нет, он говорит о соленьях.

АЙТКЕНСАЙД: И пироги с бараниной пропали. Что случилось с бараниной? Нигде ее нет.
МОРРИС: Идешь на станцию купить сэндвич, но ветчину тебе не положат, нет, тебе не положат куска розовой ветчины и немного острой горчицы, как ты привык, нет, они напихают туда всякой зеленой дряни, латук например, а латук — это для телок.
АЙТКЕНСАЙД: Ниггерская еда, пидорская еда — хрен найдешь хорошее соленое яичко, как прежде.
МОРРИС: С соленым яичком можно было здорово пошутить, как увидишь соленое яичко, так сразу Боб Фокс начинает, без промаха, передавайте по кругу, парни, говорит он, а когда Макартур войдет, бросьте на стол и скажите, ой, ой, Макартур, ты ничего не потерял, старина? Я видел, как Макартур побледнел, он чуть не окочурился…
АЙТКЕНСАЙД: Я видел, как он схватился за пустую глазницу…
МОРРИС: А Боб Фокс, спокойный как удав, берет вилку, накалывает на нее маленькую херь и давит ее между пальцами…
АЙТКЕНСАЙД: …все трясутся от смеха…
МОРРИС: …и берут по кусочку. Хи-хи. Интересно, что случилось с Бобом Фоксом?
АЙТКЕНСАЙД: Он любил стучать в окно, помнишь? Тук-тук, тук-тук. И в этом весь Боб.

На рассвете Колетт спустилась на кухню и обнаружила Эл. Она глядела в ящик со столовыми приборами.
— Эл, — тихо позвала она.
Она с омерзением заметила, что Эл не удосужилась завязать халат; полы его разошлись, обнажив круглый живот и темный треугольник лобковых волос. Эл подняла взгляд, заметила Колетт и медленно, словно в полусне, запахнула на себе тонкую хлопковую ткань; пока она боролась с поясом, халат снова распахнулся.
— Что ты ищешь? — спросила Колетт.
— Ложку.
— В ящике полно ложек!
— Нет, определенную ложку, — настаивала Эл. — А может, вилку. Вилка тоже сойдет.
— Так и знала, что ты пойдешь жрать ночью.
— Мне кажется, я что-то сделала, Колетт. Что-то ужасное. Но я не знаю что.
— Если ты не можешь не жрать, я разрешаю тебе съесть кусочек сыра. — Колетт открыла дверцу посудомойки и начала доставать вчерашние тарелки. — Сделала что-то ужасное? В каком роде?
Элисон выбрала ложку.
— Вот эта.
— Только никаких кукурузных хлопьев, умоляю! А то все усилия пойдут насмарку. Почему бы тебе не вернуться в постель?
— Хорошо, — неуверенно сказала Эл.
Она пошла прочь, зажав ложку в руке, затем вдруг повернулась и протянула ее Колетт.
— Я никак не соображу, что я сделала, — сказала она. — Никак не могу вспомнить.
Луч розоватого солнечного света лег на подоконник, и заурчал мотор — ранний птах выезжал из гаража «Битти».
— Прикройся, Эл, — сказала Колетт. — Слушай, иди сюда, дай, я сама… — Она схватила пояс халата, обмотала его вокруг Эл и завязала на крепкий двойной бант. — Ты плохо выглядишь. Хочешь, я отменю утренние встречи?
— Нет. Пусть приходят.
— Я принесу тебе зеленый чай в половине девятого.
Эл медленно направилась к лестнице.
— Жду не дождусь.
Колетт открыла ящик с приборами и убрала ложку на место. Она задумалась. Эл, наверное, голодна, учитывая, что она выблевала все закуски с вечеринки. Которые, впрочем, и так не должна была есть. Может, стоило разрешить ей горсть хлопьев. Но ради кого вся эта диета? Не ради меня. Ради нее. Если я не буду маячить у нее за спиной, она немедленно пойдет в разгул.
Она убрала блюдца в буфет, кап-кап, кап-кап. Ну почему Эл казалась такой ужасающе голой? Впрочем, все толстяки такие. Открытый утренним теням, белый живот Эл выглядел как предложение, как отказ от дальнейшей борьбы, как жертва. Его вид смутил Колетт. И Колетт невзлюбила Эл еще и за это.

В жару Эл приходилось туго. Всю следующую неделю она лежала по ночам без сна и смотрела в потолок. От ходьбы на внутренней стороне бедер появлялось раздражение, а ноги вытекали из сандалий.
— Не ной! — сказала Колетт. — Сейчас всем несладко.
— Иногда, — сказала Эл, — мне кажется, будто по мне что-то ползет. А тебе?
— Где?
— Вдоль позвоночника. В пальцах покалывает. И некоторые части тела мерзнут.
— В такую погоду?
— Да. И как будто ноги разучились ходить. Я хочу идти в одну сторону, а они — в другую. Мне надо идти домой, но ноги не хотят. — Она помедлила. — Трудно объяснить. Мне кажется, что я вот-вот упаду.
— Рассеянный склероз, может быть, — предположила Колетт. Она листала журнал «Похудание». — Тебе надо провериться у врача.

Эл записалась на прием в поликлинику. Женщина в регистратуре спросила, на что она жалуется, и, терпеливо объяснив, что у нее ноги идут в разные стороны, Эл услышала, как женщина делится новостью с коллегами.
Голос пророкотал:
— Хотите, чтобы доктор принял вас срочно?
— Нет, я могу подождать.
— Но смотрите не убредите куда-нибудь, — сказала женщина. В трубке раздались приглушенное хихиканье и визги.
Я могла бы пожелать им зла, думала Эл, но не буду, это не тот случай. А вообще были случаи, когда я желала кому-то зла?
— Я могу записать вас на четверг, — сказала женщина. — Вы не потеряетесь по дороге сюда?
— Меня отвезет мой помощник, — сообщила Эл. — Кстати, на вашем месте я бы не ехала в отпуск. Знаю, вы потеряете задаток, но что такое деньги по сравнению с похищением исламскими террористами и парой месяцев в кандалах в лачуге посреди пустыни?
Когда настал четверг, Колетт, само собой, ее отвезла.
— Можешь меня не ждать, — предложила Эл.
— Разумеется, я подожду.
— Если ты оставишь мне свой мобильник, я смогу вызвать такси. А ты пока сходишь на почту и отправишь заклинания. Там одно надо взвесить и послать авиапочтой.
— Ты правда думаешь, что я тебя брошу, Элисон? Чтобы ты в одиночку выслушала плохие новости? Неужели ты так обо мне думаешь? — Колетт шмыгнула носом. — Я чувствую, что меня не ценят. Меня предали.
— О боже, — сказала Эл. — Вокруг тебя слишком много медиумов. Ты стала чересчур эмоциональна.
— Ты не понимаешь, — провыла Колетт. — Ты не понимаешь, ведь Гэвин предал меня. Я знаю, каково это. Я никогда бы так ни с кем не поступила.
— Ну вот, опять. В последнее время ты постоянно твердишь о Гэвине.
— Я не твержу. Я вообще о нем не упоминаю.
Когда они вошли в приемную, Эл внимательно изучила сотрудниц за стеклом. Она не нашла той, что смеялась над ней. Может, мне не стоило ничего говорить, но, когда я увидела, что она заказала круиз по Нилу, я не выдержала. Я не желала, совсем не желала ей никакого зла. Я просто ее предупредила.
— Интересно, — сказала она, оглядываясь.
Комната в точности походила на приемную врача, как ее обычно описывали клиенты: люди кашляют и чихают на тебя, и надо долго, долго ждать. Я никогда не болею, подумала она, вот и не знаю на собственном опыте. Конечно, у меня случаются недомогания. Но не из тех, что врачи могут вылечить. По крайней мере, так мне кажется.
Они присели, Колетт заговорила о своей самооценке, о том, что она у нее заниженная, о своей одинокой жизни. Ее голос дрожал. Эл подумала, бедняжка Колетт, в такое уж время мы живем. Не может попасть на спиритическое шоу, вот и пытается оценить свои шансы на участие в шоу откровений. Она представила, как Гэвин, спотыкаясь о провода, плетется из темноты к слепящему свету, из темноты собственной тупости к слепящему свету блеклых укоризненных глаз. Она слышала, как зрители охают и свистят; видела, как Гэвина судят, признают виновным и приговаривают к повешению. Она сообразила, что в прошлой жизни Гэвин был повешен за браконьерство. Вот почему он никогда не застегивает верхнюю пуговицу рубашки. Она закрыла глаза. Услышала запах дерьма, навоза. Гэвин стоял с петлей на шее. Его унылую физиономию украшали бачки. Кто-то лупил в жестяной барабан. Толпа собралась небольшая, но шумная. А она? У нее был выходной. Женщина продавала пирожки с бараниной. Она только что купила парочку.
— Проснись, Эл, — сказала Колетт. — Назвали твой номер! Зайти с тобой?
— Нет. — Эл толкнула Колетт в плечо, и та плюхнулась обратно на стул. — За вещами посмотри. — И она бросила сумку на колени подруге.
Она так и зашла с вытянутой рукой — ладонь горела и слегка замаслилась от второго пирожка. Секунду врач, казалось, считал, что от него ждут рукопожатия. Его явно возмутила такая фамильярность, но он быстро вспомнил навыки общения.
— Мисс Харт! — воскликнул он, продемонстрировав зубы в улыбке. — Садитесь, садитесь. Как вы себя сегодня чувствуете?
Он ходил на курсы, подумала она. Как Моррис. У его локтя стояла грязная кофейная кружка с логотипом известной фармацевтической компании.
— Полагаю, вы пришли поговорить о своем весе? — спросил он.
— О нет, — возразила она. — Боюсь, с моим весом ничего не поделаешь.
— Ха. Это я уже слышал пару раз, — сказал врач. — Знаете, если бы мне давали по фунту за каждую женщину, которая садилась на этот стул и говорила мне о своем замедленном обмене веществ, я бы уже был богачом.
Да что тебе толку в богатстве, подумала Эл. С твоей-то печенью. Медленно, с неохотой она извлекла взгляд из его внутренностей и сфокусировалась на адамовом яблоке.
— У меня руки покалывает, — сказала она. — А ноги, когда я пытаюсь идти домой, ноги ведут меня в другую сторону. Пальцы и мышцы рук сводит судорогой. Иногда я даже не могу пользоваться ножом и вилкой.
— И?.. — спросил доктор.
— Ем ложкой.
— Маловато информации, — заметил врач. — А руками вы есть не пробовали?
Она поняла, что он пошутил. Я стерплю, подумала она. Я не стану оскорблять свою силу предсказаниями его судьбы. Я буду спокойна, я постараюсь и буду вести себя как все.
— Знаете, моя подруга считает… — И она поведала ему теорию Колетт.
— Женщины! — воскликнул врач. — Все вы считаете, что у вас рассеянный склероз! Не представляю, почему вы все так мечтаете очутиться в инвалидных колясках. Снимите обувь, пожалуйста, и встаньте на эти весы.
Эл попыталась стащить сандалии. Но они не двигались с места, ремешки впились в кожу.
— Простите, простите, — повторяла она, наклонившись, чтобы расстегнуть пряжки и отлепить ремешки.
— Скорее, скорее, — торопил врач. — Люди ждут.
Она сбросила туфли и встала на весы. Изучила краску на стене, а затем, собравшись с духом, взглянула вниз. Но из-за живота не смогла разглядеть цифры.
— О боже, боже, — запричитал врач. — Сдайте медсестре анализ мочи. Вы, вероятно, диабетик. Думаю, мы должны проверить ваш уровень холестерина, хотя не понимаю, с какой стати. Дешевле было бы отправить полицейского, чтобы он конфисковал у вас чипсы и пиво. Когда вы в последний раз мерили давление?
Она пожала плечами.
— Сидите, — велел он. — Не трогайте обувь, времени нет, наденете, когда выйдете. Закатайте рукав.
Эл коснулась своей теплой кожи. На ней была футболка с короткими рукавами. Ей совсем не хотелось обращать на это внимание.
— Он закатан, — прошептала она.
Врач застегнул манжету на ее плече. Другой рукой принялся накачивать воздух.
— О боже, боже. Где ж вы раньше-то были. — Он посмотрел снизу вверх, в лицо Эл. — И к тому же, вероятно, проблемы со щитовидкой. — Он отвернулся и застучал по клавиатуре. — Смотрю, вы у нас впервые, — сказал он.
— Так и есть.
— Вы ведь не лечитесь в двух местах, а? Потому что человек в вашем состоянии должен два раза в неделю посещать врача. Вы не ходите на сторону, а? Не лечитесь у другого врача? Потому что если лечитесь, вам это с рук не сойдет. Система все отслеживает.
У нее разболелась голова. Она ощупала ее, словно пытаясь отыскать корявую нить старого шрама. Я заработала его в прошлых жизнях, думала она, когда работала поденщицей в поле. Я провела годы с согнутой спиной и опущенной головой. Целую жизнь, две, три, четыре жизни. Работниц всегда не хватает.
Врач перестал стучать по клавишам.
— Будете пить эти таблетки, — сказал врач. — Они от давления. Запишитесь к медсестре на повторный осмотр через три месяца. Эти — для щитовидки. Одну в день. Всего одну, не забудьте. Увеличивать дозу не надо, мисс, э-э-э, Харт, потому что этим вы окончательно доконаете свою эндокринную систему. Ну вот и все.
— А вы, — спросила она, — сами будете меня смотреть? Не очень часто, конечно?
— Там видно будет, — ответил врач, кивая и жуя губу.
Но кивал он вовсе не ей. Он уже думал о следующем пациенте, и, стерев ее с экрана компьютера, он тем самым стер ее из своей головы и нацепил заученную бодрую улыбку.
— Ах да. — Он потер лоб. — Погодите, мисс Харт — у вас ведь нет депрессии, а? А то мы это дело быстро вылечим, знаете ли.

Когда Колетт увидела, как Эл шаркает по коридору в зал ожидания, стараясь не потерять расстегнутые сандалии, она отбросила журнал, убрала ноги со стола и вскочила, ловко, как танцовщица. Она подумала, как приятно весить меньше! Диета Эл работала, хоть и не для Эл.
— Ну? Так у тебя склероз или нет?
— Не знаю, — ответила Эл.
— Что значит, не знаю? Ты пошла к врачу с прямым вопросом, и я думала, ты выйдешь от него с прямым ответом, да, черт побери, или нет.
— Все было не так просто, — защищалась Эл.
— Что за врач был?
— Лысый и противный.
— Понятно, — сказала Колетт. — Застегни тапки.
Эл согнулась в том месте, где должна была быть талия.
— Мне не достать, — жалобно сказала она.
У стойки в регистратуре она поставила ногу на свободный стул и наклонилась. Регистраторша постучала по стеклу. Тук-тук, тук-тук. От испуга Эл вздрогнула, ее тело заколыхалось; Колетт подперла ее, чтобы выпрямить.
— Пойдем уже.
Эл похромала быстрее. Когда они дошли до машины, она открыла дверцу, плюхнула правую ступню на порог и застегнула сандалию.
— Хватит, залезай, — сказала Колетт. — В такую жару ты помрешь, пока справишься со второй.
Эл взгромоздилась на сиденье, удерживая левую туфлю большим пальцем ноги.
— Я могла бы предсказать ему будущее, — сообщила она, — но не стала. Он говорит, у меня, наверное, что-то со щитовидкой.
— Он дал тебе план диеты?
Эл захлопнула дверцу. Она отчаянно пихала опухшую ступню в туфлю.
— Я совсем как Золушкина сестрица, — пожаловалась она. Достала влажную салфетку и принялась неловко теребить пакетик. — Девяносто шесть градусов — это уж слишком для Англии.
— Дай сюда. — Колетт отобрала пакетик и разорвала его.
— А соседи почему-то считают, что это я виновата.
Колетт ухмыльнулась.
Эл вытерла лоб.
— Тот врач, я видела его насквозь. Его печень уже не спасти. Так что я ничего ему не сказала.
— Почему?
— Бессмысленно. Хотела сделать доброе дело.
— Да брось ты эту чушь! — воскликнула Колетт.

Они остановились у дома номер двенадцать.
— Ты не поняла, — сказала Эл. — Я хотела сделать доброе дело, но у меня не вышло бы. Мало быть просто хорошей. Мало терпеливо сносить обиды. Мало быть… сдержанной. Надо сделать доброе дело.
— Зачем?
— Чтобы Моррис не вернулся.
— А с чего ты взяла, что он вернется?
— Та кассета. На которой он говорил с Айткенсайдом о соленьях. У меня руки и ноги покалывало.
— Ты не сказала, что это связано с работой! Значит, мы прошли через все это напрасно?
— Ты ни через что не проходила. Это мне пришлось слушать, как вонючий старый алкаш критикует мой вес.
— Он не выдерживает никакой критики.
— И хотя я могла рассказать ему о его будущем, я не стала. Доброе дело подразумевает — я знаю, ты не понимаешь, так что заткнись, Колетт, ты должна выучить кое-что. Доброе дело подразумевает, что ты принесешь себя в жертву. Или дашь денег.
— Где ты набралась этой чуши? — спросила Колетт. — На уроках религии в школе?
— У меня не было уроков религии, — отрезала Элисон. — По крайней мере, после того, как мне исполнилось тринадцать. Меня выгоняли в коридор. На этих уроках Морриса и компанию вечно тянуло материализоваться. Вот меня и выгоняли. Но дело не в образовании. Я знаю разницу между добром и злом. Уверена, я всегда ее знала.
— Кончай нести чушь! — завыла Колетт. — На меня тебе плевать, правда?! Ты даже не понимаешь, как мне хреново! Гэвин завел роман с супермоделью!

Прошла неделя. Эл принимала таблетки. Ее сердце теперь билось медленно, бом, бом, свинцовым маятником в пустоте. Однако перемена не была неприятной — Эл стала чуть заторможенней, словно каждое ее действие и ощущение было теперь обдуманным, словно никто не управлял ею. Неудивительно, что Колетт так обозлилась, подумала она. Супермодель, вот как?
Она стояла у окна и смотрела на Адмирал-драйв. Одинокая машина бороздила детскую площадку, вспахивая грязь. Строители в какой-то момент залили ее асфальтом, но вскоре асфальт вздулся, пошли трещины, и соседи глазели на них, опершись на временный забор; неделю-другую спустя через щебенку пробились сорняки, и рабочие вернулись, чтобы раздолбать асфальт отбойными молотками, выкопать камни и оставить голую землю, как прежде.
Иногда соседи приставали к рабочим с вопросами, перекрикивая шум машин, но ответы всякий раз были разными. Местная пресса подозрительно молчала, и молчание это одни объясняли глупостью, а другие — подкупом. Время от времени снова всплывали слухи о горце. «Горец не уничтожишь, — утверждал Эван. — Особенно если это горец-мутант». Белых червей, однако, пока не видели, по крайней мере, никто в этом не признавался. Жители были сбиты с толку и чувствовали, что угодили в ловушку. Они не стремились привлекать внимание широкой общественности и тем не менее хотели подать на кого-нибудь в суд, полагая это своим неотъемлемым правом.
Эл заметила на детской площадке Марта. Он был в своей шапке каменщика и возник столь внезапно и относительно близко, что она на секунду поверила, будто он вылез из одного из потайных ходов, о которых судачили соседи.
— Как дела? — крикнул он.
— Неплохо.
Ее ноги шли одновременно во все стороны, но если шагнуть влево, а потом резко поменять курс, то вполне можно изловчиться и спуститься к нему вниз по холму.
— Ты здесь работаешь, Март?
— Меня поставили копать, — похвастался он. — Мы восстанавливаем, в этом суть и описание работы. У вас когда-нибудь было описание работы?
— Нет, у меня нет, — ответила она. — Я его составляю по ходу дела. И что вы восстанавливаете?
— Видите почву? — Он ткнул пальцем в кучу земли. — Эту мы вынимаем. А эту видите? — Он ткнул пальцем в другую кучу земли, на вид совершенно неотличимую. — А это то, что мы кладем взамен.
— И на кого ты работаешь?
Март словно испугался.
— По субподряду. Платят наличными.
— Где ты живешь?
— У Пинто. У него снова настелили пол.
— Так значит, вы избавились от крыс?
— Наконец-то. Пришел какой-то цыган с собакой.
— Цыган?
— Ну да. Цыган.
— Как его зовут?
— Он не сказал. Пинто познакомился с ним в баре.
Эл подумала, если человек всегда в радиусе трех футов от крысы — или двух? — что думают по этому поводу крысы? Они дрожат всю жизнь от страха? Рассказывают друг другу кошмарные истории о цыгане с терьером на поводке?
— А как там старый сарай? — спросил Март. Он как будто говорил о глупой юношеской выходке.
— Да особо не изменился.
— Я думал, может, переночую там как-нибудь. Если ваша подруга не слишком против.
— Она против, и слишком. Как и соседи. Они думают, ты беженец.
— Да ладно вам, миссис, — уговаривал Март. — Я просто на случай, если Пинто попросит, Март, сходи, прогуляйся. Поболтаем с вами, как прежде. А если вы раздобудете денег, я принесу ужин.
— Ты не забываешь принимать таблетки, Март?
— Когда как. Их надо принимать после еды. А я не всегда ем вовремя. Не то что когда жил в вашем сарае, и вы приносили мне поднос и напоминали о таблетках.
— Но ты же знаешь, это не могло продолжаться.
— Из-за вашей подруги.
Продолжу делать добрые дела, подумала она.
— Жди здесь, Март, — сказала она.
Эл пошла в дом и вытащила двадцатку из кошелька. Когда она вернулась, Март сидел на земле.
— Скоро трубы будут промывать, — сообщил Март. — Потому что все жалуются и беспокоятся.
— Лучше делай вид, что работаешь, — посоветовала она. — Не то тебя уволят.
— Парни ушли на обед, — объяснил Март. — А я не могу.
— Теперь можешь. — Она протянула ему банкноту.
Март уставился на нее. Эл решила, он сейчас скажет, но это же не обед. Она пояснила:
— Это символ обеда. Купи что захочешь.
— Но мне запрещено там появляться.
— Пусть приятели купят тебе поесть.
— Лучше бы вы приготовили мне обед.
— Возможно, но этому не бывать.
Она развернулась и побрела прочь. Я хочу сделать доброе дело. Но… Нечего ему тут болтаться. На пороге «Коллингвуда» она обернулась и посмотрела на него. Он снова сидел на куче свежевыкопанной земли, словно помощник могильщика. Можно всю жизнь пытаться привести Марта в порядок. Но незачем, да и бесполезно. Он словно разгадка неведомой тайны из обрывков и осколков прошлого, отголосков чужих фраз. Он как картина, у которой не знаешь где верх. Он — ходячая головоломка, которую нужно собрать из кусочков, но крышка-образец потеряна.
Эл закрывала парадную дверь, когда он позвал ее. Она вышла. Он вприпрыжку бежал к ней, зажав двадцатку в кулаке.
— Совсем забыл спросить. В случае атаки террористов могу я спрятаться в вашем сарае?
— Март, — предупреждающе сказала она и начала закрывать дверь.
— Нет, но, — не унимался он, — об этом говорили на «Стороже соседского дома» на прошлой неделе.
Она уставилась на него.
— Ты был на собрании?
— Я прокрался за кулисы.
— Но зачем?
— Чтобы проследить за Делингбоулом.
— Понятно.
— И на лекции сказали, что в случае атаки террористов или ядерного взрыва надо зайти в дом.
— Звучит разумно.
— Так что если произойдет что-нибудь в этом духе, могу я вернуться и пожить в сарае? Надо запастись аптечкой первой помощи, не забыть ножницы, заводное радио, что бы это ни было, банки с тунцом и фасолью, они у меня есть, ну и консервный нож, чтобы их открывать.
— А дальше что делать? — Она подумала, зря я не пошла на это собрание.
— Сидеть смирно, слушать радио и есть фасоль.
— До каких пор?
— Чего?
— В смысле, когда можно будет выйти на улицу?
Март пожал плечами.
— Наверное, когда Делингбоул зайдет и скажет, что пора. Но мне он может так и не сказать, потому что он меня ненавидит. Так что я попросту умру с голоду.
Элисон вздохнула. Март вылупился на нее своими желтоватыми глазами из-под шапки каменщика.
— Ладно, — согласилась она. — Давай так. Если вдруг атака террористов или ядерный взрыв — забудь о сарае, приходи жить к нам в дом.
— Но она меня не пустит.
— Я скажу, что ты мой гость.
— Ей это без разницы.
А он не глуп, подумала Эл.
— Здесь был парень, — сообщил он, — искал вас. Вчера. В фургоне.
— А, это, наверное, курьер, — предположила она. Они ожидали очередные наборы для вечеринок из Труро.
— Вас не было дома.
— Странно, что он не оставил карточки. Разве что Колетт забрала ее и ничего мне не сказала.
— Ни карточки, ни следа, — согласился Март. — Как насчет чая? — Он похлопал себя по животу.
— Март, иди на место и копай. Настало время испытаний. Мы все должны хоть немного постараться.
— Разве вы мне не поможете?
— Копать? Слушай, Март, я работаю дома, кесарю кесарево, я сижу тут и зарабатываю, чтобы потом дать тебе двадцатку. Что скажут твои приятели, если вернутся и увидят, как я делаю за тебя твою работу? Они посмеются над тобой.
— Они все равно надо мной посмеются.
— Лишь потому, что ты ничего не сделал. Надо иметь чувство собственного достоинства. Это очень важно.
— Правда?
— Да. Теперь это называется «самооценка», но суть одна. Люди всегда стараются отнять ее у тебя. Не позволяй им. Ты должен иметь характер. Гордость. Итак! Понял? Иди копай! — Она потопала прочь, затем обернулась. — Тот парень, Март, тот курьер, что было написано на его фургоне? — Тут ее осенило: — Ты вообще умеешь читать?
— Умею, — ответил Март, — только там нечего читать было. Там не было ни имени его, ничего. Разве что грязь по бокам была.
— И что, он поговорил с тобой? У него была коробка, которую он хотел оставить, была у него папка или один из тех компьютеров, ну, знаешь, в которых надо расписаться?
— У него были коробки. Он открыл задние дверцы фургона, и я заглянул внутрь. У него были целые горы коробок. Но он не оставил ни одной.
Гигантская волна страха окатила Эл. А она-то думала, что новые таблетки от сердца исключают подобное чувство. Но увы.
— Что это был за парень? — спросила она.
— Из любителей дать в морду. Сидишь ты себе в пабе, а он говорит, эй, приятель, куда это ты смотришь? А ты говоришь, да никуда, приятель, а он потом говорит…
— Да, могу себе представить, — перебила его Эл.
— …а потом открываешь глаза — а ты уже в больнице, — докончил Март, — Весь заштопанный, уши порезаны, и свитер весь в кровище, если у тебя есть свитер. И половины зубов не хватает.

У себя в комнате Элисон приняла еще одну таблетку от сердца. Пока могла, сидела на краю постели, надеясь, что лекарство подействует. Но пульс не замедлялся. Любопытно, подумала она, как можно одновременно скучать и бояться. Прекрасный способ описать мою жизнь с бесами: я жила с ними, они жили со мной, мое детство прошло в полумраке, я ждала, пока мои таланты проявят себя, пока я научусь зарабатывать на жизнь, и все время знала, все время знала, что задолжала им жизнь; ведь разве голос не спросил, а где, по-твоему, твоя мамаша берет бабки, чтоб купить растворимое пюре в лавке, как не у твоего дяди Морриса; где, по-твоему, твоя мамаша берет бабки на выпивку, как не у твоего дяди Кифа?
Она разделась: отлепила влажные тряпки от тела, бросила на пол. Колетт была права, разумеется; она должна сесть на диету, на любую диету, на все диеты сразу. Если телевидение и правда, как говорят, добавляет лишние килограммы, то на экране она будет выглядеть — она представить не могла, как именно, нелепо, по-видимому, и даже слегка угрожающе, как будто сбежала с канала научной фантастики. Она чувствовала, как аура колышется вокруг нее, словно гигантский плащ из желе. Она ущипнула себя. Таблетки от щитовидки не оказали немедленного влияния на ее тело. Она представила, как здорово было бы, если бы она проснулась однажды утром и сбросила с себя слои плоти, как шубу — две шубы, три… Она горстями хватала плоть то здесь, то там, двигала, перемещала ее. Она осмотрела себя со всех сторон, но лучше не становилось. Я так стараюсь похудеть, сказала она себе, но я должна быть приютом для множества людей. Моя плоть так вместительна; я — дом, безопасное место, бомбоубежище. «Бум», — тихо сказала она. Качнулась на носки, потом обратно на пятки. Она наблюдала за собой в большое зеркало. Когда она привыкла к своему отражению, смирилась с ним, то повернулась спиной; вытягивая подбородок через плечо, она видела выпуклые серебристые линии шрамов. В такую жару они вспухали и белели, а зимой, напротив, съеживались, краснели и вжимались в кожу. Но быть может, это все ее воображение. В голове у нее кто-то сказал: «Хитрая маленькая сучка. Мы покажем ей, на что способен нож».
Холодный пот выступил на спине. Колетт была права, Колетт права, она должна держать меня на поводке, она должна ненавидеть меня, очень важно, чтобы кто-нибудь ненавидел меня. Мне нравилось, когда Март ходил за едой, но я не должна была ее есть, надо было все отдавать ему. Хотя, как ни крути, я привадила его не ради свиных ребрышек. Я хотела сделать доброе дело. Колетт никогда не делает добрых дел, потому что она стройная, это ее эквивалент добрых дел. Только посмотрите, как она голодает, лишь бы научить меня, лишь бы пристыдить, да только мне ее пример впрок не идет. В последнюю неделю или две пшеничные костюмы Колетт начали висеть на ней, как беленые мешки. Так что не вешай нос, подумала Эл, мы можем отправиться за покупками. Мы отправимся за покупками, я подберу размер побольше, а Колетт — поменьше. Это ее развеселит.
Она подпрыгнула от телефонного звонка. Села, обнаженная, и взяла трубку.
— Элисон Харт, чем могу помочь?
— О, мисс Харт… это вы, лично?
— Да.
— Так значит, вы существуете? Я думала, может, вы телефонный центр. Вы практикуете лозоходство?
— Смотря какое. Я ищу потерянные украшения, страховые полисы, спрятанные завещания. Я не ищу пропавшие компьютерные файлы и вообще не занимаюсь восстановлением электронных данных. Я беру фиксированную плату за вызов, которая зависит оттого, где вы живете, а за саму работу возьму, только если найду потерянное. Да, и я не работаю вне помещения.
— Правда?
— Никаких больших расстояний или неровной поверхности.
— Но у нас проблема как раз на улице.
— Тогда вам лучше обратиться к моему коллеге Ворону, он специализируется на энергиях земли, неолитических захоронениях, курганах, пещерах, отвалах и хенджах.
— Но вы живете в моем районе, — настаивала женщина. — Вот почему я позвонила. Я выбрала вас по телефонному коду в рекламе.
— Что вы вообще ищете?
— Если честно, уран, — призналась женщина.
— О боже, — сказала Эл. — Думаю, вам нужен именно Ворон… — Пожалуй, ему придется расширить дело, подумала она, если нас и дальше будут травить: горец, плохие трубы. Он научится разбираться в грязи и токсичных утечках, искать стены подземных бункеров. Если бы у меня под ногами были стены, подумала она, если бы там были секретные шахтные установки и котлованы, пустоты, оставшиеся после взрывов, я бы знала об этом? Если бы там были тайные ходы и заложенные кирпичом тупики, почувствовала бы я это?
— Вы еще на линии? — спросила она клиентку.
Она продиктовала контактные данные Ворона: адрес его электронной почты и так далее. Отделаться от женщины оказалось не просто; похоже, она хотела получить что-нибудь еще на халяву — я погадаю вам на Таро, выберите одну карту из трех. Давненько я не разворачивала карты, подумала Эл. Она сказала женщине, мне правда пора идти, потому что у меня, знаете, клиент через — ну, пятнадцать минут, и, о боже, что это за запах? О боже, кажется, я забыла что-то на плите… Она отдернула телефон от уха, а женщина продолжала говорить, и она подумала, Колетт, где же ты, спаси меня от нее… она бросила трубку на кровать и выбежала из комнаты.
Она стояла обнаженная на лестничной площадке. В школе я никогда не вникала в науки, думала она, никакой химии или физики, так что я ничего не могу посоветовать этим людям насчет пришельцев или бешенства, или урана, или горца, да вообще, насчет чего угодно. Вообрази, сказала она себе, Моррис вырвался на волю в лаборатории… все его дружки набились в пробирку, сливаются и реагируют друг с другом, кипят, бурлят. А потом приказала себе, не воображай, ведь не что иное, как воображение, открывает дверь бесам. Чем ты тоньше, тем меньше у них жизненного пространства. Да, Колетт была права, во всем права.
Она опустилась на пол, согнулась и зажала голову между коленей. «Бум! — тихо сказала она. — Бум!» Она скрючилась, чтобы стать как можно меньше, и произнесла фразу, которой раньше не знала: «Sauve qui peut».
Она перекатывалась взад и вперед, взад и вперед. Ей казалось, что она стала сильнее: словно раковина, словно черепаший панцирь вырос у нее на спине. Черепахи живут много лет, думала она, дольше, чем люди. Никто по-настоящему не любит их, потому что их не за что любить, но их долголетием восхищаются. Они не говорят, они вообще не издают никаких звуков. Они неуязвимы, пока кто-нибудь не перевернет их брюхом вверх. Она сказала себе, когда я была маленькой, у меня жила черепаха. Мою черепаху зовут Элисон, я назвала ее в свою честь, потому что она похожа на меня, и мы вместе медленно гуляем по саду. По выходным мы с черепахой прекрасно проводим время. Моя черепаха ест лобковые волосы и кровь.
Она подумала, бесы уже в пути, вопрос в том, как быстро они идут и кто доберется первым. Если я не могу насладиться сладостной детской мечтой о черепахе, которая могла у меня быть, но которой у меня не было, остается ждать, пока Моррис приковыляет ко мне, хотя я верила, что его ждут высшие сферы. Разве что я и есть эти высшие сферы. В конце концов, я пыталась сделать доброе дело. Я хотела стать лучше, но почему что-то внутри меня все время говорит: «Но»? Думая «но», она растеклась по полу. Она попыталась достать подбородком до ковра и одновременно посмотреть вверх, как бы выглядывая из панциря. К немалому удивлению — прежде она не пыталась провернуть ничего подобного, — оказалось, что это физически невозможно. И она втянула голову в защитный панцирь, скрюченными пальцами прикрывая родничок.
В такой позе Колетт и нашла ее, легко взбегая по ступенькам после встречи с налоговым консультантом.
— Колетт, — сказала она ковру, — ты была права во всем.

Эти слова спасли ее, защитили от худшего, что Колетт могла сказать, когда протянула холодную ладонь, чтобы помочь ей встать. Наконец, признав, что задача ей не по плечу, она принесла стул, на который Элисон взгромоздила руки, чтобы принять позу, смахивающую на непристойное предложение, и уже из нее выпрямилась в полный рост. Одна рука Эл была прижата к вздымающейся груди, другая поползла вниз, чтобы прикрыть интимные части тела.
— Которые я уже видела на этой неделе, — рявкнула Колетт, — и одного раза более чем достаточно, спасибо, так что оденься, если тебя не затруднит — или, по крайней мере, прикройся как следует, если одеться — это слишком сложно. Можешь спуститься, когда будешь готова, и я расскажу тебе, что мистер Коулфакс думает о краткосрочных сбережениях.
Элисон битый час лежала на постели и приходила в себя. Звонила клиентка, просила погадать, и Элисон так ясно увидела в своем воображении карты, что могла прекраснейшим образом вскочить, погадать и заработать деньги, но услышала, как Колетт тактично извиняется, секретничает с клиенткой и говорит ей, что так и знала, что та поймет: неуемный спрос на талант Элисон неизбежно ведет к тому, что иногда она не в состоянии работать в полную силу, так что, когда она говорит, что должна отдохнуть, надо уважать ее желание… она слышала, как Колетт записывает номер женщины, чтобы потом перезвонить, и внушает той, что она должна быть в полной боевой готовности к этому звонку и поговорить с Элисон, даже если в ее доме начнется пожар.
Она села в кровати, когда почувствовала, что готова; набрала тепловатую ванну, опустилась в нее, вынырнула, но не почувствовала себя чище. Она не хотела плескаться в горячей воде, от которой горели шрамы. Она приподняла увесистые груди и намылила ложбинку между ними, обращаясь с каждой как с куском мертвой плоти, случайно прилипшим к ее телу.
Она вытерлась, надела самое легкое свое платье, прокралась по лестнице вниз и вышла через кухню в сад. Сорняки, пробивавшиеся между плитками, засохли, лужайка была выжжена солнцем. Она посмотрела под ноги: змеистые трещины бежали по земле.
— Эли! — донесся крик.
Это Эван опрыскивал ядохимикатами собственные сорняки, распылитель висел поперек его голой груди, точно патронташ.
— Эван!
Она неловко, медленно направилась к забору. На Эл были пушистые зимние тапочки, потому что ни в какую другую обувь ее распухшие ступни не влезли; она надеялась, что Эван не заметит, по правде говоря, он был не слишком внимателен.
— Не понимаю, — сказал он, — какого черта мы заплатили лишние пять штук за сад, выходящий на юг?
— И какого же? — охотно спросила она, чтобы потянуть время.
— Лично я — потому, что мне сказали, что так этот дом когда-нибудь удастся продать подороже, — признался Эван. — А вы?
— Да по той же причине, — сказала она.
— Но мы не знали, что нам готовит глобальное потепление, а? Большинство из нас. Но вы-то, наверное, знали? — Эван хихикнул. — Что нас завтра ждет, а? Девяносто восемь и выше?

Она стояла в дверях спальни Колетт, куда обычно не вторгалась; стояла и наблюдала за Колетт, которая уставилась в компьютер, а потом заговорила с ней таким легкомысленным, веселым тоном. Она сказала, соседи, похоже, считают, что я неким сверхъестественным образом знаю, какой будет погода, а некоторые даже звонят, чтобы я поискала уран и опасные химикаты; пришлось сказать, что я этим не занимаюсь и перекинуть их на Ворона, но сегодня был хороший и насыщенный день, масса повторных звонков, знаю, я вечно твержу, что мне больше нравится живое общение, но ты же утверждаешь, что это меня ограничивает, это серьезно ограничивает меня в плане географии, и, в сущности, я прекрасно могу работать по телефону, если научусь как следует слушать, что ж, ты права, Колетт. Я научилась как следует слушать, слушать по-другому — ты была права насчет этого, как была права насчет всего остального. И спасибо, что защитила меня сегодня от клиентки, я перезвоню ей, обязательно перезвоню, ты все сделала правильно, ты всегда поступаешь правильно, если бы я следовала твоим советам, Колетт, я была бы богатой и стройной.
Колетт сохранила свой документ, а потом, не глядя на Эл, спросила:
— Да, все это так, но почему ты лежала голая, свернувшись клубком, на лестнице?
Эл в пушистых тапках прошлепала вниз по лестнице. Опустился очередной алый, огненный вечер; кухня была озарена адским пламенем. Эл открыла холодильник. Вроде бы она еще ничего не ела сегодня. Она спросила себя, можно мне съесть яичко? И голосом Колетт ответила, да, можно, но только одно. За ее спиной раздался тихий стук. С трудом — каждая клетка ее тела застыла от боли — она повернулась, чтобы посмотреть за спину, чтобы оглядеть комнату.
— Колетт? — спросила она.
Тук-тук. Тук-тук. Звук доносился из-за окна. Но за ним никого не было. Она пересекла комнату. Выглянула в сад. Никого. Казалось, что никого.
Она отперла заднюю дверь и вышла на улицу. Услышала, как поезд грохочет по Бруквуду, как вдалеке гудят Хитроу и Гатвик. Упало несколько капель дождя, горячих, разбухших капель. Запрокинув голову, она крикнула:
— Боб Фокс?
Дождь капал на лицо, бежал по волосам. Она прислушалась. Ответа не было.
— Боб Фокс, это ты?
Она пристально вглядывалась в молочную темноту; тень скользнула к забору, но это вполне мог быть Март в поисках укрытия от некой гражданской катастрофы. Наверное, мне показалось, решила она. Не стоит судить поспешно. Но.

Одиннадцать

Это вполне понятно, думала она. Бесов привлекают места, где что-то роют, копают, где в мужских компаниях треплются о мужских делах, где курят, бьются об заклад и сквернословят; где колесят фургоны и вырыты котлованы, в которых можно что-то спрятать. Она лежала на диване; карты Таро выскользнули из ее рук и веером рассыпались по ковру. Промокнув лицо салфеткой, она села, чтобы посмотреть, как легли карты. Двойка пентаклей — карта работы на себя, означающая нестабильный заработок, тревогу, неустойчивость, беспокойный ум и несоответствие между отданной энергией и полученными деньгами. Это одна из карт столь двойственных и противоречивых, что если вытянуть ее в перевернутом положении, получится почти то же самое, а именно — растущий долг и весь спектр состояний между парализованным отчаянием и идиотской сверхсамоуверенностью. Это не та карта, которую хочется вытащить, составляя бизнес-план на будущий год.
Колетт уже затащила ее в интернет, заставляя рассылать предсказания по всему свету и гадать людям из разных временных зон. «Я хочу, чтобы ты стала глобальным брендом, — пояснила Колетт. — Как…» Предложение повисло в воздухе. В голову лезла сплошная еда для жиртрестов вроде «Макдоналдса» и кока-колы. Эл считала, что четверка мечей управляет интернетом. Ее цвет — электрик, она влияет на толпы, на групповые собрания, на идеи, привлекательные для масс. Не все медиумы соглашались с таким толкованием; некоторые отстаивали права четверки, пятерки и шестерки кубков, которые владели тайными областями знаний, устаревшими идеями и работой в помещениях без окон, таких как подвалы и цокольные этажи. У миссис Этчеллс четверка мечей означала недолгое пребывание в больнице.
Погода испортилась; грянул гром, полило как из ведра. Вода гирляндами и фестонами бежала по стеклянным дверям. После дождя сады исходили паром под белеющим небом. И наконец солнце пробилось сквозь тучи, и все началось заново, невыносимая жара возвращалась. А вот в хрустальном шаре поднимались облачные гряды, словно он творил свою, особую погоду.
— Не понимаю, — пожаловалась Колетт, заглядывая в шар. — Я же почистила его вчера.
Эл гадала Колетт. Она сказала, смотри-ка, двойка кубков. Колетт откликнулась, погоди, я знаю эту карту, она означает партнера, мужчину для меня. Трогательный оптимизм, подумала Эл. В раскладе выпало мало старших арканов, словно судьбе не было особого дела до Колетт.
— Сильвана на проводе, — крикнула Колетт. — Ты поедешь на бригадный спиритизм?
Эл взяла трубку рядом со своим компьютером.
— А, Сильвана, — сказала она. — Что еще за бригадный спиритизм?
— Мы решили, что это неплохой способ поддержать интерес, — пояснила Сильвана. — Лезешь на сцену, двадцать минут, сел-встал, вляпаться ни во что не успеешь; начал, закончил, ушел, а они просят добавки. Шесть раз по двадцать минут, пересменок бегом — получается два часа плюс двадцатиминутный перерыв, и ты свободна к половине одиннадцатого, а это значит, что все успеют вернуться домой в тот же вечер, выпить горячего шоколаду, съесть булочку с сыром и к полуночи закутаться в одеяло, чтобы наутро свеженькими вскочить с петухами и сесть на телефон. По-моему, идея отличная, как ни крути.
— Звучит неплохо, — осторожно высказалась Эл.
— Мы бы тебя первую позвали, если бы не, как ее там, Колетт, вечно эта нахалка дерет нос.
Да, боюсь, именно это она и делает, подумала Эл, вот почему меня зовут только в крайнем случае…
— …вот почему мы тебя зовем на девичники только в крайнем случае, — призналась Сильвана. — И все же давай без обид, Мэнди сказала, я должна попробовать. Она сказала, Эл не проведешь, но она умеет прощать, в ней ни на грош нет ни злобы, ни стервозности. В общем, наша беда в том, что мы раззвонили на весь свет о «Шести потрясающих медиумах», а Гленора в последний момент соскочила.
— Почему?
— У нее было предчувствие.
— У нее постоянно предчувствия. Нельзя так себе потакать. Где будет шоу?
— В «Смоковнице и фазане». Ну, знаешь. Мясной ресторан.
О боже. Не самое любимое место Колетт.
— И кто будет?
— Я, Кара, Джемма, миссис Этчеллс, Мэнди и ты, если согласишься.
— Мужчин не хватает. Почему вы не позвонили Мерлену?
— Мы звонили. Но у него вышла книга, и он переехал в Беверли-Хиллз.

Колетт разозлилась из-за всего сразу: из-за новостей о Мерлене, из-за оскорбительного обращения в последнюю очередь и из-за того факта, что им придется выступать без подготовки в так называемом банкетном зале, в то время как в баре за стеной болельщики будут орать футбольные речевки с огромного телеэкрана, а кучка оборванцев в «семейной зоне» — мрачно грызть куриные кебабы в медовом соусе.
Она сказала все, что думает.
Элисон вытащила луноликую, укрытую вуалью Папессу. Папесса символизирует внутренний мир женщин, влюбленных в женщин, которые не могут разобраться в своих чувствах и склонны к инстинктивным порывам. Карта означает мать, в особенности вдовую мать, утратившую мужа женщину, необеспеченную, смиренную и одинокую. Она означает тайны, медленно всплывающие на поверхность, добродетель терпеливости, которая ведет к разоблачению, бархатные покровы будут сорваны, занавес отдернут. Она управляет колебаниями температуры и гормональными волнами в глубинах тела, не говоря уже о волнах судьбы, которые приводят к рождениям, выкидышам, несчастным случаям и играм природы.

Наутро Колетт спустилась все в том же дурном настроении.
— Что это? Полночный пир, мать его?
Весь стол был усыпан крошками, а ее драгоценная сковородочка для омлета лежала поперек двух конфорок, словно отшвырнутая чьей-то презрительной рукой, которая ее поматросила и бросила. Стенки ее были покрыты пригоревшим коричневым жиром, в воздухе стоял тяжелый дух жареного.
Элисон не удосужилась извиниться. Она не сказала, наверное, это бесы жарили. Что толку протестовать, если тебе все равно не поверят? К чему унижаться? Впрочем, подумала она, я и так унижена.
Она позвонила Сильване.
— Сильви, золотце, ты не знаешь, в «Смоковнице и фазане» найдется место, где я смогу поставить перед выступлением, ну, свой портрет?
Сильвана вздохнула.
— Если без этого никак не обойтись, Эл. Но честно, дорогая, кое-кто считает, что пора бы тебе уже отправить этот снимок в архив. Не знаю, где ты его только сделала.
О, ты хотела бы знать, подумала Эл, ты хотела бы знать, ты бы пулей туда помчалась, чтобы тебя так сняли.
— На этой неделе он еще послужит, — добродушно сказала она.
— Ладно, до завтра.

Назавтра, принявшись загружать вещи в машину, они не смогли найти ее шелка — ее шелка, ее абрикосовые шелка для драпировки портрета. Но они всегда, всегда, сказала она, лежат в одном и том же месте, если они, конечно, не в стирке, и, чтобы доказать себе, что они не в стирке, она вывернула содержимое сперва своей бельевой корзины, а потом и корзины Колетт. Она сделала это формально, она знала, что шелка исчезли или украдены. Уже с неделю Эл замечала, что из ее ванной и с туалетного столика исчезают мелкие предметы.
Зашла Колетт.
— Я посмотрела в стиральной машине, — сообщила она.
— И? Их там нет?
— Нет, — согласилась Колетт. — Но все равно советую взглянуть.
Колетт включила на кухне вытяжку и побрызгала освежителем воздуха. Но запах горелого жира никуда не делся. Эл наклонилась и заглянула в стиральную машину. Сперва она отдернула руку, но потом все-таки вытащила вещь наружу. Хмурясь, она подняла ее к глазам. Это был мужской носок, серый, шерстяной, с протертой пяткой.
Так вот к чему привели курсы Морриса, подумала она. Он упер мои шелка, и маникюрные ножницы, и таблетки от головы, достал из холодильника яйца и пожарил их. Он подсунул свой носок Колетт — возможно, скоро покажет ей всю ногу. Она оглянулась через плечо, словно он мог материализоваться целиком, словно мог сидеть на конфорке и дразнить ее.
— Ты впустила в дом того бродягу, — обвинила Колетт.
— Марта? Ты жестоко ошибаешься.
— Я видела, что он шатается поблизости, — настаивала Колетт, — и я решительно против того, чтобы он заходил в наш дом, пользовался нашей кухней и удобствами. Полагаю, именно он в ответе за поднятое сиденье в туалете, что я не раз обнаруживала за последние дни. Ты должна решить, кто здесь живет, Элисон: либо я, либо он. Что до сковороды и хлеба, который явно тайком был пронесен в дом, пусть они останутся на твоей совести. На свете нет такой диеты, которая позволяет жрать животные жиры в промышленных количествах и палить чужие сковородки. Ну а носок — полагаю, я должна радоваться, что не нашла его до того, как он был постиран.

В «Смоковнице и фазане», под более достойной вывеской, некогда располагался постоялый двор, и фасад здания все еще был забрызган грязью узкой оживленной дороги. В шестидесятых заведение практически пустовало, и лишь кучка престарелых постоянных клиентов ютилась по углам мрачных залов, где гуляли сквозняки. В семидесятых помещение купила сеть мясных ресторанов и отреставрировала его в стиле Тюдоров: стены облицевали фанерными панелями под дуб, расставили сиденья с глубокой простежкой, обитые грязеотталкивающим плюшем, которым так увлекались Тюдоры. Новое меню предлагало картофель, запеченный в фольге, с маслом или сметаной, треску или пикшу, на выбор, в панировке, а на гарнир — салат или сероватый, чуть теплый горох. С каждым десятилетием, с каждой сменой владельца эксперименты с тематикой ресторана продолжались, пока его оригинальное меню не приобрело ретро-шик и в нем вновь не появились коктейли из креветок. А также брускетта и рикотта. И детские блюда с фигурными макаронами, кусочками рыбы и крошечными колбасками, похожими на пальчик Гензеля, по которому ведьма проверяла, достаточно ли он растолстел. В ресторане были пыльные занавески с рюшами и обои где-то в стиле Уильяма Морриса, моющиеся, но беззащитные против детей, которые вытирали руки о стены, как привыкли дома. В спортивном баре, где сигареты были под запретом, потолки выкрасили желтоватой краской, намекая, будто в нем годами предавались пороку курения табака; это проделали тридцать лет тому назад, и никто не собирался что-либо менять.
Чтобы пройти в банкетный зал, надо было прорваться через бар, мимо подмигивающих игральных автоматов. Колетт принесла всем выпить, загибая пальцы: Джемма, Кара, Сильвана, Наташа, четыре большие водки с тоником, мне тоже, так что пять, сладкий херес для миссис Этчеллс и газировка для Элисон. Внутренние стены были тонкими, пористыми; во время шумных повторов первых вечерних голов залы сотрясались, и кухонные запахи ударяли в ноздри медиумов, собравшихся в душной каморке за сценой. Настроение было боевым. Мэнди зачитала, кто за кем выступает.
— Я отработаю только двадцать минут, у меня артрит, — заявила миссис Этчеллс.
— Дорогая, — откликнулась Мэнди, — ты в любом случае отработала бы только двадцать минут, в этом вся суть, это как салки или эстафета.
— О, но в это я не играю, — возразила миссис Этчеллс.
Мэнди вздохнула.
— Забудь, что я сказала. Выступай как обычно. Можешь поставить на сцену стул, если хочешь. Колетт, ты как, сможешь раздобыть ей стул?
— Это не моя работа.
— Может, и нет, но разве трудно проявить командный дух?
— Я уже согласилась помочь с микрофоном. Этого вполне достаточно.
— Я раздобуду стул для миссис Э., — вызвалась Эл.
— Знаете, она никогда не называет меня бабулей, — пожаловалась миссис Этчеллс.
— Давай поговорим об этом в другой раз, — поморщилась Эл.
— Я могу вам кое-что рассказать, — не унималась миссис Этчеллс. — Кое-что об Элисон, такое, что у вас глаза на лоб полезут. Вы думаете, что все повидали, юные леди. Но вы ни черта не видели, вот что я вам скажу.
Перевернутая Папесса — это намек на то, что корни бед залегают глубже, чем вам кажется. Она предупреждает о скрытом влиянии врага, женщины, но не удосуживается назвать ее имя.
— Может, хватит, а? — сказала Кара.
Из-за стены донесся долгий рев: «Го-о-о-ол!»

Это вульгарная работа, на грани непристойности: никакой музыки, световых эффектов, проектора — только ты и они, ты и они, и мертвые, мертвые, которые могут соблаговолить, а могут и нет, которые могут сбивать с толку, и вводить в заблуждение, и смеяться над тобой, которые могут выкрикивать гадости прямо тебе в ухо, называться липовыми именами и давать ложные следы, лишь бы полюбоваться твоим смущением. Тебя без проволочек обманывают, и времени исправить ошибку нет, так что надо идти вперед, только вперед. Нынче все зрители считают себя талантливыми, одаренными. Им столько раз говорили, что в каждом дремлют паранормальные способности, что они только и ждут, когда же пробудятся их собственные, желательно в людном месте. Так что приходится их сдерживать. Чем меньше они сумеют сказать, тем лучше. Кроме того, медиумы должны опасаться обвинений в сговоре и мошенничестве. Времена изменились, клиенты стали агрессивны. Некогда они шарахались от медиумов, ныне медиумы шарахаются от них.
— Не переживай, — сказала Джемма. — Я не стану терпеть всякий вздор. — Она помрачнела и вышла на сцену.
— Давай, девочка! — крикнула Кара. — Давай, давай, давай!
Помост был низкий; Джемма всего на ступеньку возвышалась над своей аудиторией. Ее глаза обшаривали их, словно кучку преступников.
— Когда я дойду до вас, кричите. Не представляйтесь, меня не интересует ваше имя. Мне нужно только, чтобы вы говорили «да» или «нет», больше ничего. Мне нужна минута, мне нужна минута тишины, пожалуйста, я должна настроиться, должна настроиться на вибрации мира духов. — Прежде она попросила бы их взяться за руки, но нынче кому охота, чтобы они стакнулись. — Вот, пошло, пошло, — сказала Джемма. Ее лицо напряглось, и она похлопала пальцами по виску, такая у нее была манера. — Вы, я видела вас прежде, мадам?
— Нет, — беззвучно произнесла женщина.
Колетт сунула микрофон ей под нос.
— Вы не могли бы повторить, громко и четко?
— НЕТ! — проорала женщина.
Джемма удовлетворилась.
— Я назову вам имя. Отвечайте «да» или «нет». Это имя Маргарет.
— Нет.
— Подумайте еще раз. Имя Маргарет.
— Я не знаю никакой…
— Отвечайте «да» или «нет»!
— Нет.
— Я назову вам имя Джефф. Оно вам о чем-то говорит?
— Нет.
— Джефф стоит рядом со мной. Это вам о чем-то говорит?
— Нет, — прохныкала женщина.
Джемма глянула на нее так, будто собиралась слететь со сцены и отшлепать ее.
— Я назову вам место. Олтрингем, Чешир, то есть Большой Манчестер. Олтрингем вам о чем-то говорит?
— Только Уилмслоу.
— Мне нет дела до Уилмслоу. Олтрингем вам о чем-то говорит? — Она спрыгнула со сцены, махнула рукой Колетт, чтобы та передала ей микрофон.
Она пронеслась по проходу, выкрикивая имена: Джим, Джефф, Маргарет. Она выпаливала пулеметные очереди вопросов, которые сбивали клиентов с толку, она свивала их в тугие узлы своим «да или нет, да или нет»; прежде чем они успевали задуматься или перевести дыхание, она щелкала им пальцами.
— Нечего тут думать, дорогая, просто скажите мне «да» или «нет».
«Да» порождает еще одно «да», и «нет» тоже порождает «да». Они пришли на шоу не для того, чтобы говорить «нет». Люди не могут без конца отвергать ее предложения, иначе, презрительно пожав плечами, она перейдет к следующей жертве.
— Да? Нет. Нет? Да.
В голове Эл раздавался громкий гул, словно тысяча мертвецов одновременно били баклуши. Боже, какая скука, говорили они. Ее мысли блуждали далеко. Где же мой шелк, гадала она. Что Моррис с ним сделал? Ее фотография на подставке казалась голой без драпировки. Улыбка как будто увяла, стала почти натянутой, а глаза более не сияли, но таращились.
Мимо пронеслась Джемма, сбежавшая со сцены под жидкие аплодисменты.
— Вперед, твоя очередь, — сказала Сильвана миссис Этчеллс. Та поковыляла на сцену. Проходя мимо Элисон, она снова пробормотала:
— Никогда не называла меня бабулей.
— Давай уже работай, тронутая старая ведьма, — выдохнула Джемма. — Ты следующая, Кара.
— Как приятно видеть ваши лица, — начала миссис Этчеллс. — Меня зовут Айрин Этчеллс, я с юных лет обладаю даром ясновидения, и позвольте сказать вам, в моей жизни было море радости. Когда мы касаемся мира духов, нет места унынию. Так что прежде чем мы узнаем, кто с нами сегодня вечером, я прошу вас всех взяться за руки и присоединиться ко мне в короткой молитве…
— Ну, завела шарманку, — удовлетворенно сказала Сильвана.
Минуту или две она выпытывала симптомы у женщины во втором ряду слева: учащенное сердцебиение, головокружение, вздувшийся живот.
Джемма стояла в кулисах, подсказывая:
— «Да» или «нет», отвечайте «да» или «нет».
— Пусть работает как привыкла, — вздохнула Элисон.
— Слышать не хочу всю эту чушь про «да» или «нет», — сказала миссис Этчеллс, ни к кому особо не обращаясь. Женщина со вздутием обиженно замолчала. — К нам приходит джентльмен из мира духов, который старается мне помочь. Его имя начинается на «к», эта буква вам о чем-то говорит?
Они начали переговоры. Кеннет? Нет, не Кеннет. Кевин? Не Кевин.
— Подумайте, милочка, — настаивала миссис Этчеллс. — Припоминайте.
В доме, еще до их отъезда сегодня вечером, появились новые признаки мужского вторжения. Пахло табаком и мясом. Переодеваясь, Эл наступила босой ногой на что-то верткое, круглое и твердое. Она подобрала это что-то с ковра — огрызок карандаша, который один из бесов носил за ухом. Айткенсайд? Или Киф?
— Это Кит, — сказала миссис Этчеллс. — «К» значит Кит. Вы знаете Кита, дорогая?
Я знала одного, подумала Эл, я знала Кифа Кэпстика, и теперь я создала его, я подумала о нем, и приятели его должны быть неподалеку. Она встала, тяжело дыша, она хотела выйти. Воздух в комнате был спертый, сырой и медицинский, как будто несло плесенью из-под крышки коробки.
На сцене миссис Этчеллс улыбалась.
— Кит знает, что с вами, дорогая. Почему у вас раздулся животик. Он говорит, знаете, мадам, похоже, вы арбуз проглотили.
Зрители разразились смехом. Женщина во втором ряду слева вспыхнула от негодования.
— В моем возрасте? Вы, наверное, шутите.
— Вы об этом уж и не мечтали, а? — спросила миссис Этчеллс. — Простите, милочка, но я только передаю, что мне говорят духи. Ничего другого я не умею, к тому же это мой долг. Кит говорит, чудеса случаются. Именно так он и говорит. С чем я не могу не согласиться, дорогая. Чудеса случаются, разве что, конечно, вы сделали пустяковую операцию?
— О боже, — прошептала Джемма, — впервые вижу, чтоб она так себя вела.
— Хереса перебрала, — пояснила Мэнди.
— У нее изо рта спиртягой несло, — рявкнула Сильвана.
— Вы еще не вспомнили Кита, нет? — спросила миссис Этчеллс. — Он смеется, знаете, он такой шутник. Он говорит, с него стянуть штаны вам не удалось бы, но некоторым чудикам все равно. Как говорится, не бывает некрасивых женщин…
В зале повисла озадаченная тишина; кое-кто засмеялся было, но остальные неприязненно молчали.
— Они недовольны, — заметила Сильвана с тревогой в голосе. — Можем мы убрать ее?
— Оставь ее, — посоветовала Мэнди. — Она работала с духами, когда ты еще пешком под стол ходила.
— Ой, — воскликнула миссис Этчеллс. — Похоже, кое-кто все напутал. Смотрю на вас, дорогая, и вижу, что вы давно вышли из возраста постельных утех. Что ж, забудем о моих догадках, хорошо? И попробуем еще раз. Вы должны уметь посмеяться над собой. В мире духов так много веселого. На смену солнечному дню приходит дождь. Цепь любви сковывает нас с миром иным. Давайте просто настроимся на него и немного поболтаем.
Элисон выглянула из-за кулис. Она увидела, что Колетт стоит в глубине зала, прямая, словно кочергу проглотила, и держит в руке микрофон.
— Джентльмен в заднем ряду, — назвала миссис Этчеллс. — Я иду к вам, сэр.
Колетт подняла взгляд и беспомощно уставилась на помост. Ничего удивительного, ведь задний ряд пустовал. Из-за кулис Сильвана проворковала:
— Миссис Э., дорогая, он, должно быть, призрак, тот джентльмен, зрители не могут видеть его. Забудьте о нем, дорогая.
— Тот джентльмен в заднем ряду, — настаивала миссис Этчеллс, — вон там, в конце, я вас раньше видела? Да, мне кажется, да. Теперь у вас стеклянный глаз. Я так и знала, что что-то изменилось. Раньше вы носили повязку, не так ли? Да, я вспомнила.
Элисон вздрогнула.
— Мы должны убрать ее со сцены, — сказала она. — Правда, Мэнди, это опасно.
— Миссис Этчеллс? — Сильвана слегка повысила голос. — Вы ничего не хотите сказать людям в передних рядах?
Зрители оборачивались, вытягивали шеи, вертелись на своих местах, чтобы взглянуть на пустой задний ряд, хихикали и свистели.
— Вот ведь неблагодарные! — заявила Кара. — Нет чтоб радоваться явлению! Там определенно кто-то есть. Ты его видишь, Эл?
— Нет, — коротко сказала Эл.
Миссис Этчеллс широко улыбнулась критиканам.
— Иногда я гадаю, что я такого сделала, почему окружена таким морем любви. Мы живем в удивительно прекрасном мире, который даровал нам Господь. Тот, кто пережил столько операций, сколько я, начинает жить настоящим. И пока молодые готовы слушать и учиться, в этом мире живет надежда. Но сейчас они хотят одного — пихать собачье дерьмо в почтовые ящики, так что я не вижу особой надежды. Господь поместил в каждого из нас маленький огонек, и настанет день, когда все мы сольемся с великим пламенем.
— Она на автопилоте, — сказала Кара.
— Кто пойдет за ней? — спросила Мэнди.
— Миссис Этчеллс, — позвала Сильвана, — пора, время вышло. Идите сюда и выпейте чашечку чая.
Миссис Этчеллс отмахнулась.
— Не обращайте внимания на эту потаскушку. Сильвана? Это не ее имя. Они все прикрываются фальшивыми именами. А эта девица нечиста на руку. Она заезжает за мной, входит в дом, а потом — бац, а деньги на молоко-то пропали, деньги на молоко, которые я оставила за часами. Почему вообще она меня подвозит? Да только потому, что думает, будто я упомяну ее в завещании. Упомяну ли я? Хера с два. А теперь возьмемся за руки и помолимся. Наши молитвы сомкнут цепь любви вокруг… — Она ошарашенно посмотрела вверх; она забыла, где находится.
Зрители принялись выкрикивать разные дурацкие варианты: Маргита, Кардиффа, Стамбула.
— Вот уроды злобные, — выдохнула Мэнди. — Ты только послушай их! Когда я выйду на сцену, они пожалеют, что на свет родились.
— Хамка несчастная! — высказалась Сильвана. — Чтоб я еще раз ее подбросила!
— Я уведу ее, — тихо пообещала Эл.
Она шагнула на сцену. Везучие опалы тускло мерцали, словно припорошенные песком. Миссис Этчеллс повернула к ней голову и сказала:
— Внутри нас растет крошечный цветок, который мы поливаем слезами. Помни об этом, когда придет беда. В каждом из нас живет Господь, не считая Кита Кэпстика. Я узнала его, он на секунду обманул меня, но он не может меня провести. За всю свою жизнь он сделал лишь одно доброе дело — оттащил пса от маленькой девочки. Полагаю, Бог был с ним, когда он сделал это.
Элисон ступала мягко-мягко, но сцена скрипела под ней.
— А, это ты, — признала миссис Этчеллс. — Помнишь, как тебя лупили за то, что ты играла со спицами? — Она снова повернулась к зрителям. — Зачем ее матери нужны были спицы? Задайте себе этот вопрос, ведь она никогда не вязала. Она совала их в девок, когда те залетали, в наши дни этот способ забыт, нынче аборты делают вакуумом. Она и в себя засунула спицу, но ребенок так и не вышел, пока не подрос и не решил, что пора. Этим ребенком была Элисон, вот она перед вами. В ее доме вы найдете уйму разных острых предметов. Вы войдете, а по всему полу валяются мертвые младенцы, ногу поставить некуда. Они все приводили туда своих обрюхаченных девок — Кэпстик, Макартур, вся их банда.
Вот как, подумала Эл, мои братья и сестры, мои единоутробные братья и сестры: каждый день моего детства я ступала по ним.
— Едва ли кто-то из них познал радости материнства, — продолжала миссис Этчеллс.
Эл взяла ее за руку, миссис Этчеллс сопротивлялась. Она степенно боролась с миссис Этчеллс под смех зрителей и постепенно, дюйм за дюймом Эл дотащила старуху до края помоста и впихнула за кулисы. Там стояла Колетт, бледная, пылающая, словно свеча в тумане.
— Могла бы и помочь, — укоризненно сказала Эл.
Миссис Этчеллс стряхнула руки Эл.
— Не приставай ко мне, — возмутилась она. — Ты растянула мою замечательную новую кофту до безобразия, чуть пуговицы не оторвались. Неудивительно, что они смеялись! Смех — это хорошо, я люблю смех, но я не люблю, когда люди тыкают в меня пальцами и гогочут. Я не вернусь туда, потому что мне не понравилось то, что я увидела. Точнее, те, кого я увидела.
Эл выдохнула прямо в ухо миссис Этчеллс:
— Макартур. Это он?
— Да, и тот, другой, жулик рядом с ним. Боб Фокс. Расселись на заднем ряду.
— А Моррис был с ними?
— Кара, ты следующая, на сцену, — приказала Мэнди.
— Только не я, — спасовала Кара.
Миссис Этчеллс села и принялась обмахиваться.
— Я видела кое-что, чего бы ты в жизни не захотела видеть. Я видела Кэпстика на заднем ряду. И остальных. Всю старую банду. Я узнала их, без сомнений. Но они как-то изменились. Это было ужасно. У меня аж внутри все перевернулось.
Мэнди шагнула на сцену. Она выпятила подбородок и резко произнесла:
— У нас небольшая задержка. Один из наших медиумов заболел.
— Насколько небольшая? — крикнул мужчина.
Мэнди окинула его недобрым взглядом.
— Как получится. Имейте сострадание.
Она повернулась к ним спиной. Цокая каблуками, вернулась в каморку.
— Эл, тебе решать, но мне не нравится давление миссис Этчеллс, по-моему, Колетт должна вызвать неотложку.
— Почему я? — поинтересовалась Колетт.
— Колетт может отвезти ее, — предложила Кара. — Где ближайшее отделение «скорой»?
— В «Уэксхэм парке», — ответила Колетт. Она не смогла устоять перед соблазном проявить осведомленность, но добавила: — Я никуда не повезу ее одна. Только посмотрите на нее. Совсем свихнулась.
— Я вам кое-что расскажу об Эммелин Читэм, — произнесла миссис Этчеллс, — ничего удивительного, что полиция вечно ошивалась возле ее дома. Она пила как лошадь и зналась с ужасными людьми. Не судите, да не судимы будете. Но для таких женщин существует специальное слово, и слово это — «проститутка». Солдаты, все мы общались с солдатами — мальчишки, какой от них вред. Выпить, посмеяться, все мы так время проводили.
— Правда? — спросила Сильвана. — Даже ты?
— Но тут не может быть двух мнений. Она была шлюхой. Цыгане, жокеи, моряки — она не видела разницы. Она ездила в Портсмут. Как-то раз она убежала с цирком, продавала себя лилипутам, а может, и, прости Господи, иностранцам. Могла подцепить у них все, что угодно.
— Скорее! — крикнула Мэнди. — Расстегните ей воротник. Она вот-вот задохнется.
— Да ради бога, мне плевать, — высказалась Сильвана.
Мэнди боролась с пуговицами блузки Этчеллс.
— Колетт, звони девять-девять-девять. Эл, иди на сцену, дорогая, потяни время. Кара, бегом в бар, найди администратора.
Эл шагнула на сцену. Она осмотрела зрителей, ее взгляд скользнул по ним слева направо, с первого ряда до последнего, до последнего ряда, который был пуст; не считая слабого шевеления и кружения вечернего света. Она долго молчала, ожидая, пока зрители соберутся с мыслями и обратят на нее внимание. Потом медленно, тихо, почти что протяжно спросила:
— Итак, на чем мы остановились?
Они засмеялись. Она серьезно посмотрела на них; и постепенно ее губы растянулись в улыбке, а глаза загорелись.
— Оставим игру с «да» или «нет», — сказала она, — поскольку события сегодня разворачиваются несколько неожиданно. — Хотя я-то, конечно, ожидала, думала она, ни минуты не сомневалась, что это произойдет. — Полагаю, это учит нас, — продолжала она, — ожидать неожиданностей. Неважно, сколько лет опыта у тебя за плечами, духи все равно непредсказуемы. Общаясь с духами, мы находимся во власти сил, постичь которые нам не дано, и об этом нельзя забывать. А теперь я хочу передать сообщение леди в третьем ряду, леди с проколотой бровью. И пусть вечер вернется в должное русло.
Она услышала, как за спиной хлопнула дверь. В спортивном баре мужчины разразились одобрительными криками. Она услышала обрывки голосов, стон миссис Этчеллс, низкое бормотание врачей «скорой», услышала, как Кара воет:
— Она оставила чакры открытыми. Она умрет!

Они ехали домой. Колетт сказала:
— Ее вынесли на носилках. И цвета она была нехорошего.
Эл посмотрела вниз, на руки, на свинцовый отлив колец.
— Я должна была поехать с ней? Но кто-то же должен был исправить вечер. — Она подумала, не хотела бы я, чтоб толпа с заднего ряда увязалась за мной, только не в больницу.
— Она так ужасно дышала. Вроде как задыхалась. Примерно так: «хха-ии, хха-ии…»
— Представляю себе.
— Сильвана сказала, пусть она сдохнет, мне плевать, пусть гниет в аду…
— Да.
— Она сказала, хватит, блин с меня, достало уже нянчиться с ней, вы не забыли ключи, миссис Этчеллс, вы вставили зубы, вы взяли запасное сиденье для туалета — кстати, ты знала, что у миссис Этчеллс недержание мочи?
— Это с каждым может случиться.
— Только не со мной, — возразила Колетт. — Если я не смогу добежать до сортира, я повешусь. Честно. Только так можно сохранить самооценку.
— Как скажешь.
В тишине они доехали до следующего светофора. Эл подалась вперед, но ремень безопасности прижал ее к спинке кресла.
— Колетт, — сказала она, — позволь мне объяснить тебе, как все это работает. Если думать о прекрасном, то можно настроиться на духов более высокого порядка, понимаешь? Так всегда говорила миссис Этчеллс.
— Я бы не назвала духом более высокого порядка того, который заявил, что старая курица залетела.
— Да, но потом дух… — она сглотнула, она боялась называть его имя, — но потом дух, сама знаешь чей, вторгся в нее, словно взломщик, — она ничего не могла поделать, она лишь передавала его слова. Понимаешь, Колетт, есть люди лучше нас с тобой. Есть люди намного лучше, чем миссис Этчеллс. Они умеют думать о прекрасном. У них в голове приятные мысли уложены, как шоколадки в пасхальном яйце. Они могут вытащить любую на выбор, и она будет не менее сладкой, чем следующая.
Загорелся зеленый; они рванули вперед.
— Что? — переспросила Колетт.
— Но в головах других людей все смешалось и прокисло. Они прогнили изнутри, потому что думали о вещах, о таких вещах, о которых нормальные люди никогда не думают. А если у тебя гадкие, гнилые мысли, то ты не только окружен низкими сущностями, ты начинаешь привлекать их, понимаешь, они слетаются к тебе, как мухи к мусорному баку, начинают откладывать в тебе яйца и размножаться. И с самого детства я старалась думать о хорошем. Но как я могла? Моя голова была набита воспоминаниями. Я ничего не могла с ними поделать. А Морриса и его дружков привлекает не что иное, как запах крови. Они обожают его — некоторые духи, им словно медом намазано там, где столкнулись автомобили или какая-нибудь несчастная лошадь сломала ногу. Так что когда у тебя определенные мысли — мысли, от которых ты не можешь отделаться, — такие духи несутся к тебе на всех парах. И выгнать их никак нельзя. Разве что научиться пылесосить внутри головы. Так что если ты хочешь знать, почему мой духовный проводник — злодей, а не ангел или…
— Не хочу, — отрезала Колетт. — Мне больше неинтересно. Мне уже все равно. Все, чего я хочу, — это очутиться дома и открыть бутылку вина.
— …если ты хочешь знать, почему мой проводник — злодей, так это потому, что я — плохой человек, потому что в детстве меня окружали плохие люди. Они вынули из меня волю и вложили взамен свою. Я хотела сделать доброе дело, позаботиться о Марте, но ты не дала мне…
— Так значит, я во всем виновата, ты к этому клонишь?
— …и они тоже не дали бы мне, потому что сарай нужен им самим. Им нужна я, потому что лишь благодаря мне они существуют. Потому что благодаря мне они могут следовать избранному ими пути, Айткенсайд, и Киф Кэпстик, и Моррис, разумеется, и Боб Фокс, и Цыган Пит. Что поделать? Мы всего лишь люди, мы думаем, они будут играть по земным правилам. Но сильная сторона мира иного состоит в том, что в нем нет никаких правил. По крайней мере, доступных нашему пониманию. И в этом их преимущество. А самое главное, Колетт, то, что их больше, чем нас.
Колетт свернула к дому. Была половина десятого, еще даже не совсем стемнело.
— Поверить не могу, что мы дома так рано, — сказала Эл.
— Ну, мы ведь сократили программу, нет?
— Нельзя же было заставлять Кару выходить на сцену. Она так расстроилась.
— Кара мне до смерти осточертела. Она размазня.
— Ты хочешь знать, — сказала Эл, — почему мой духовный проводник — злодей, а не ангел. Это все равно что спросить, почему мой помощник — ты, а не какая-нибудь милая девушка.
— Менеджер, — уточнила Колетт.
Они вышли из машины. Под карликовыми елками, отделявшими их участок от соседского, рыдал, сидя на земле, Цыган Пол, духовный проводник миссис Этчеллс.
— Цыган Пол! — воскликнула Эл. — Сколько лет, сколько зим!
— Здравствуй, Элисон, дорогая, — прогнусавил он. — Вот я и остался совсем один в этом гадком мире. Включи кассету, когда войдешь в дом. Она оставила тебе пару сентиментальных пожеланий, если хочешь — послушай.
— Конечно хочу! — крикнула Элисон. Ей показалось, что это крикнул кто-то другой, кто-то намного моложе. — Ой, Пол, — воскликнула она, — у тебя все блестки с куртки осыпались!
Колетт достала портрет Эл из багажника.
— Они правы, — сказала она. — Тебе надо сделать новую фотографию. Что толку бороться с реальностью?
— Не знаю, — уклончиво ответила Эл.
— Девочка моя дорогая, найди иголку и алую нитку, — попросил Пол, — дабы я заштопал свои яркие лохмотья и заступил на новую службу.
— Ах, Цыган Пол, — спросила она, — неужели ты никогда не отдыхаешь?
— Никогда, — ответил он. — Я собираюсь работать с медиумом из Вулвергемптона, не знаешь никого, кто подбросил бы меня до М-шесть?
— Твой племянник болтается где-то поблизости, — сообщила она.
— Никогда не говори мне о Пите, он для меня потерян навсегда. Не хочу иметь ничего общего с его грязными делишками.
Она стояла у машины, положив руку на крышу, и зачарованно внимала чему-то.
— Что с тобой? — спросила Колетт.
— Я слушала, — ответила она. — Миссис Этчеллс скончалась.
Адмирал-драйв вспыхнула фонариками. Это соседи пошли ежевечерним дозором по заросшим купырем низинам, ведущим к каналу, искать несчастных бродяг и беженцев, устроившихся на ночлег.

Колетт прослушала сообщения на автоответчике; несколько клиентов хотели договориться о встрече, холодный невыразительный голос Мэнди: «На каталке по коридору… не мучилась… слава богу… сказала, ближайший родственник — ты». Она записала сообщения; сделав глоток «Совиньон блан», Колетт побрела в гостиную, чтобы проверить, что делает Эл. Магнитофон был включен и издавал сипы и хрипы.
— Хочешь выпить? — спросила Колетт.
— Бренди.
— В такую жару?
Эл кивнула.
— Миссис Э., — спросила она, — ну и как там?
— Она что, может тебе отвечать? — удивилась Колетт.
— Ну разумеется. — Она повторила: — Миссис Э., на что похож мир иной?
— Олдершот.
— Там как в Олдершоте?
— Там как дома, вот как. Я только что выглянула из окна, и все идет своим чередом, здесь есть живые и мертвые, вот твоя мать бредет пошатываясь под ручку с солдатом, они идут к ней домой, чтобы заняться сама знаешь чем.
— Но те дома снесли, миссис Этчеллс. Разве вы сами не видели, вы ведь живете неподалеку. Я заезжала в прошлом году, Колетт меня подбросила. Где раньше жила моя ма, теперь большой автомобильный салон.
— Что ж, прости, — возразила миссис Этчеллс, — но на этой стороне их не снесли. На этой стороне все выглядит как всегда.
Элисон почувствовала, как надежда утекает сквозь пальцы.
— И ванна по-прежнему стоит в саду, да?
— И эркер внизу заделан картоном, с тех пор как Боб Фокс слишком сильно постучал в окно.
— Так значит, все продолжается? Все как прежде?
— Я не вижу никаких изменений.
— Миссис Этчеллс, вы не могли бы посмотреть, что за домом?
— Пожалуй, могу. — Молчание. Тяжелое дыхание миссис Этчеллс. Эл глянула на Колетт. Она плюхнулась на диван; она ничего не слышала. — Пустырь, — отрапортовала миссис Этчеллс. — Фургон стоит.
— А сараи?
— На месте. Покосились, того и гляди рухнут на кого-нибудь.
— И автоприцеп?
— Да, и автоприцеп.
— И собачьи вольеры.
— Да, и собачьи вольеры. Хотя собак я не вижу.
От собак избавились, подумала Эл: почему?
— Все как я помню, — сказала миссис Этчеллс, — хотя я не слишком часто ошивалась на заднем дворе у Эммелин Читэм, не самое безопасное место для одинокой старухи.
— Миссис Этчеллс, послушайте, вы видите фургон? Припаркованный фургон? Можете вы заглянуть внутрь?
— Минутку, — согласилась миссис Этчеллс.
Опять тяжелое дыхание. Колетт принялась щелкать пультом от телевизора.
— Окна грязные, — сообщила миссис Этчеллс.
— Что вы видите?
— Я вижу старое одеяло. В него что-то завернуто. — Она хихикнула. — Чтоб меня черти взяли, если из него не торчит чья-то рука.
Мертвые все такие — хладнокровные. В них не остается ни на гран брезгливости или щепетильности.
— Это моя рука? — спросила Эл.
— Самой интересно, — отозвалась миссис Этчеллс. — Может быть, это пухленькая детская ручка?
— И вот так каждое лето, — пожаловалась Колетт. — Сплошные повторы.
— Не мучайте меня, миссис Э.
— Нет, по мне, так это скорее рука взрослой женщины.
— Может, это Глория? — спросила Эл.
— Может. А теперь у меня для тебя важное сообщение, Элисон, дорогая. Кит Кэпстик завел себе бронированные яйца, так что хер ты до них доберешься теперь. Он говорит, можешь хоть цельный день таскаться с ножницами, резаком, чем тебе, блин, угодно, но ни хера у тебя не выйдет. Прости за грубость, но мне казалось, я обязана передать тебе все слово в слово.
Элисон выключила кассету.
— Мне нужно передохнуть, — сказала она Колетт. — Мне нужен воздух.
— Наверное, будут похороны, — заметила Колетт.
— Наверное, не думаю, что совет позволит выкинуть ее на помойку.
— Ой, ну не знаю. Что, если сложить ее пополам и засунуть в черный мешок?
— Хватит. Не смешно.
— Ты первая начала.
Колетт скорчила рожу у нее за спиной. Элисон думала, я видела, во сне или наяву, части женского тела, завернутые в газету, я видела мужские руки, измазанные чем-то коричневым и липким, они доставали свертки из кузова фургона, трясущиеся свертки мертвого мяса. Я слышала голос у себя за спиной, твою мать, Эмми, мне надо помыть руки. Я подняла взгляд, но вместо своего лица в зеркале я увидела лицо Морриса Уоррена.
Она вышла в сад. Было уже совсем темно. К забору подошел Эван с фонарем.
— Элисон? А мы тут полицию вызывали.
Ее сердце сжалось. Она услышала, как кто-то тихо хихикнул у нее за спиной; вроде бы на уровне колен. Она не повернулась, но волосы на руках у нее встали дыбом.
— Мишель показалось, что кто-то шастает у вашего сарая. К вам ведь вломился тогда бродяга? Она думала, он вернулся. Лучше не рисковать, так что она вызвала полицию. Приехал сам констебль Делингбоул.
— Да? И?
— Он проверил сарай. Ничего не нашел. Но осторожность не помешает, тем более что речь идет о детях. Этого типа надо запереть под замок.
— О да.
— И выбросить ключ.
— Именно.
Она стояла и ждала, сцепив руки на талии, само ожившее вежливое терпение, словно ее величество ожидало, пока он, кланяясь, сгинет с глаз долой.
— Ладно, пойду домой, — сказал Эван. Но, пересекая свою вытоптанную лужайку, он оглянулся на нее через плечо.
Элисон повернулась и споткнулась о большой глиняный горшок. Нагнувшись, она сумела откатить его в сторону, но всего на несколько дюймов. Гравий под ним был ровным, значит, никто горшок не выкапывал. Она выпрямилась, потирая поясницу.
— Моррис, — сказала она, — кончай валять дурака.
Она услышала шарканье; потом снова хихиканье, приглушенное землей, из самых глубин горшка.

Двенадцать

Наутро, когда она ела кукурузные хлопья с пониженным содержанием соли, залитые обезжиренным молоком, в дверь просунулась голова Морриса.
— Кита Кэпстика не видели? — спросил он. — Макартура не видели? У него стеклянный глаз, мочка откушена, он носит вязаный жилет. Мистера Дональда Айткенсайда не видели?
— Думаю, я узнала бы их, если б увидела. — При виде его она вся покрылась мурашками, словно миллион муравьев заползли к ней под одежду; но она не собиралась показывать ему, что напугана. — Забыл, с кем говоришь? — спросила она. — И вообще, что за церемонии? Что еще за мистер Айткенсайд?
Моррис сделал грудь колесом и попытался выпрямить свои кривые ноги.
— Айткенсайд подался в управленцы. Разве ты не знаешь, что написано в наших новых контрактах? Мы все прошли обучение, нам выдали блокноты и карандаши. У мистера Айткенсайда тоже есть сертификаты. Так что нам положено собраться.
— Собраться где?
— Он ничуть не хуже других.
— Почему ты вернулся, Моррис?
— Почему я вернулся? У меня есть задание. Мне поручено очень важное дело. Меня пригласили в один проект. В наши дни без переподготовки не обойтись. Надо идти в ногу со временем. Кому охота остаться не у дел. Пожизненной работы больше не существует.
Вошла Колетт с почтой в руке.
— Обычные каталоги и всякая макулатура, — пояснила она. — Семинар по календарю майя, нет, спасибо… шаманский реквизит обратной почтой… Как насчет смеси семян от «Котла матушки-природы»? Белена, борец, шлемник, болиголов?
— Их может сдуть ветром к соседям.
— Я вот тоже об этом подумала. Кстати, ты в курсе, что сидишь на телефоне с одиннадцати до трех? — Эл застонала. Моррис, присевший у пустого мраморного камина, глянул на нее снизу вверх и принялся закатывать рукава. — И еще звонили ребята из Глостера, в выходные у них будет семинар по символике Плутона, ты поедешь? Им надо знать, сколько еды заказывать. — Она мерзко засмеялась. — Тебя, конечно, посчитают за двоих.
— Не уверена, что хочу куда-то ехать одна.
— Можешь рассчитывать на меня. Они утверждают, что местечко идиллическое. Это значит, что там нет магазинов. — Она просмотрела письма. — Ты заговариваешь от расстройств пищевого поведения?
— Перекинь это Каре.
— Поедешь в Твайфорд? Там у одной тетки неприкаянный дух на чердаке. Грохочет, спать не дает.
— Как-то я не в настроении.
— Имеешь право на отгул в связи с тяжелой утратой. Я позвоню ей и объясню насчет миссис Этчеллс.
Огонек подмигнул Эл из угла комнаты. Она посмотрела на него в упор, и он исчез. Моррис резво скакал по ковру, опираясь на костяшки, точно обезьяна. Он бежал, и огонек бежал вместе с ним, темно-красная зыбь, волна, обнаженный кровеносный сосуд; это была татуировка Морриса в виде змеи, пламенеющая и пульсирующая, она скользила по его предплечью, словно жила своей собственной жизнью.
— Хи-хи, — выдал Моррис.
Она вспомнила слова миссис Этчеллс: «Они как-то изменились. У меня аж внутри все перевернулось».
— Ты будешь есть йогурт или нет? — спросила Колетт.
— Аппетит пропал. — Эл положила ложку.

Она позвонила ма. Долго слушала гудки, а когда та наконец сняла трубку, в ней раздались шарканье и скрежет.
— Стул тащу, — объяснила Эмми. — Ладно, кто вы и чем могу помочь?
— Это я. Подумала, ты должна знать, что моя бабушка умерла.
— Кто?
— Моя бабушка. Миссис Этчеллс.
Эмми засмеялась.
— Та старая ведьма. Ты считала ее своей бабушкой?
— Да. Так она мне сказала.
— Так она всем говорила! Всем детям. Чтобы заманить их домой и заставить, блин, слушать, как ей дарили букеты и прочую хрень, пустяковая операция, цепь любви. А потом, когда время придет, предлагать их всем в округе. Уж я-то знаю, меня она, блин, предлагала. И тебя тоже, только парни раньше успели.
— Погоди. Ты говоришь, моя бабушка была… — Она замолчала. Она не могла найти нужных слов. — Ты говоришь, моя бабушка была такой же плохой, как и ты?
— Хрена лысого она тебе бабушка.
— Но Дерек — Дерек был моим отцом, разве нет?
— Мог быть, — уклончиво ответила мать. — Вроде бы я делала это с Дереком. Спроси у Айткенсайда, он знает, с кем я это делала. В любом случае, Дерек не был ее сыном. Мальчишка был у нее на посылках, вот и все.
Эл крепко зажмурилась.
— На посылках? Но все эти годы, ма. Ты позволила мне думать…
— Я не говорила тебе, что думать. Надо свою голову иметь на плечах. Я сказала тебе, чтоб не лезла в чужие дела. Откуда мне знать, делала я это с Дереком или нет? Я делала это с кучей разных парней. Что ж, у меня не было выбора.
— Почему у тебя не было выбора? — зло поинтересовалась Элисон.
— На моем месте ты бы этого не спросила, — сказала Эмми. — Ты бы не осмелилась.
— Я приеду, — сообщила Эл. — Хочу задать тебе пару вопросов. О твоем прошлом. И о моем.
— Слышала это, Глория? — крикнула ма. — Она приезжает. Надо бы испечь пирог, а? Надо бы достать кружевные салфеточки.
— О нет, ты что, снова? — устало спросила Эл. — Я думала, мы избавились от Глории двадцать лет назад.
— Я так и сделала, извините, но прошлой ночью она явилась ко мне на порог. Я чуть не опупела. Я говорю, Глория! А она говорит, привет, а я говорю, ты ни капельки не изменилась, а она говорит, о тебе такого не скажешь, она говорит, давай закурим по одной, а я говорю, как ты узнала, что я живу в Брэкнелле? А она говорит…
— Ма! — заорала Элисон. — Она МЕРТВА.
Ну вот я и сказала это, подумала она, я произнесла слово, которого избегают все медиумы — по мере сил. Я не сказала «скончалась», я не сказала «перешла в мир иной», я сказала «мертва», и сказала это потому, что верю, что уж если говорить о смерти, то Глория точно мертвее большинства из нас, мертвее большинства людей, которых считают мертвыми, — с самого детства в ночных кошмарах я вижу ее расчлененное тело, разорванное на куски, изжеванное.
Тишина.
— Мам? Ты еще здесь?
— Я знаю, — слабо сказала Эмми. — Я знаю, что она мертва. Я просто забыла, вот и все.
— Я хочу, чтобы ты помнила. Я хочу, чтобы ты перестала говорить с ней. Потому что от этого у меня шарики за ролики заходят, и всегда заходили. Ты ведь не зарабатываешь этим на жизнь. Так что зачем обманывать себя? Пора уже понять и принять это.
— Я поняла, — испуганно произнесла Эмми. — Я поняла, Элисон. Я больше не буду.
— Так как, ты придешь в церковь?
— Зачем? — искренне не поняла Эмми. — Что, кто-то женится?
— Мы хороним миссис Этчеллс, ма. Я же тебе сказала. Кремируем. Не знаю. Мы не знаем, чего бы она сама хотела. Я надеялась, ты прольешь какой-то свет, но вижу, что ошибалась. А когда все закончится, мы сядем рядком и поговорим по душам. Не думаю, что ты можешь жить одна. Колетт говорит, ты должна жить под присмотром в бунгало. Она говорит, мы должны составить план ухода за тобой.
— Нет, ты слышала, Глория? — спросила Эмми. — Надо почистить серебро, коль Леди Фу-ты-ну-ты собралась к нам на чай.

Несколько дней бесы были еле заметным мерцанием, которое она ловила уголком глаза; по всему ее телу они оставили свои метки. Как будто, думала она, они входят один за другим и вытирают о меня ноги. У нее упала температура, язык покрылся желто-зеленым налетом. Глаза казались маленькими и тусклыми. В руках и ногах покалывало, и она больше не чувствовала ступней; они по-прежнему как будто хотели уйти, оставив весь бардак позади, но, хотя намерение никуда не исчезло, возможности больше не было.
Моррис сказал, надо собрать народ. Мы устроим вечеринку, полюбуемся, как душа Этчеллс летит прочь, и по мне, так мы имеем на это полное право, ставим галочку, отлично сработано, парни, без сучка без задоринки.
— Так это ваших рук дело? — спросила она.
Она надеялась, что их появление на шоу в заднем ряду было случайным; или, скорее, намеренно совпало с неприятными событиями, доставлявшими им немало радости.
— Ну конечно, — похвастался Моррис. — В чем состоит наше задание? Оно состоит в том, чтобы выследить бесполезных и уродливых людишек, отправить их на переработку, и Этчеллс была первой в нашем списке. Я говорю мистеру Айткенсайду, ничего, если для начала я смешаю служебное с личным, и он говорит, Моррис, сынок, я бы дал тебе добро, если б мог, но ты же знаешь, я заплачу за это собственной шкурой, ведь ты же знаешь старого Ника, ты знаешь, как он страшен в гневе, и если ты не выполнишь все как положено и не оформишь бумаги как следует, то он возьмет карандаш, сунет его тебе в ухо и примется крутить, пока у тебя мозги не спекутся, он говорит, я видел, как он это проделывал, у Ника есть особый карандаш, он хранит его за ухом, и оттого выходит еще больнее. Я говорю ему, мистер Айткенсайд, сэр, мамой клянусь, я ни за что не хотел бы рисковать вашими мозгами, забудьте, о чем я просил, но он говорит, Моррис, сынок, мы столько пережили вместе, ты и я, я скажу тебе, что я для тебя сделаю, я отловлю старого Ника, когда он будет в хорошем настроении, допустим, мы приняли в «Адских колоколах», или Ник выиграл партию в дротики, или мы устроили барбекю на заднем дворе, в общим, чувак слегка расслабился, и я говорю ему, ваш высоч-во, ничего, если наш с вами дружок Моррис Уоррен разберется с одним личным дельцем, слегка приберет за собой, а? Потому как Ник был в армии, знаешь, и он любит, когда все прибрано.
— В какой армии? — спросила Эл.
— Почем я знаю, — нетерпеливо ответил Моррис. — В армии, во флоте, в войсках, как их там, на бомбардировщике, в специальном десантном батальоне, армия всего одна, и это наша армия. Может, хватит перебивать?
— Извини.
— В общем, все вышло аккурат так, как спланировал мистер Айткенсайд, я получил отгул, и вот он я, собрал парней по дороге, мы заскочили туда и до смерти напугали старую козу…
— Да что она вообще тебе сделала?
— Этчеллс? Она выставила меня на улицу. Я был ее духовным проводником, но ей больше нравился Цыган Пол в блестящей куртке, Пидор Пол, как я называл его; если б он не был дядей Пита, моего приятеля, я б рассказал о нем кое-что, о да, рассказал бы. Мне пришлось жить в строительном мусорном баке, под старым раздолбанным камином, пока я не въехал обратно вместе с тобой.
— Давненько же ты затаил злобу.
— Да не то чтоб — если ты мертв и тебе не хрен делать. Нельзя так обращаться с проводником — обидишь его, и все вернется сторицей. В общем… мы зашли в «Смоковницу и фазана», покорчили рожи перед камерами наблюдения, пощипали за попку барменшу, а затем ломанулись в банкетный зал и расселись в последнем ряду. Этчеллс — черт побери, видела бы ты ее рожу.
— Я видела.
— Но ты не видела наших модификаций.
— И каких же? Не считая твоей татуировки?
— Совсем как живая, правда? — спросил Моррис. — Я сделал ее на базе на Дальнем Востоке. Мы слились оттуда, отслужив полсрока. Но считай, ты ничего не видела, пока не видела юного Дина. Мы ветераны, нам и так есть чем народ пугать, у всех жуткие шрамы, у Мака нет глаза и ухо изжевано, у Кэпстика — интимная проблема, о которой он не любит говорить. Цыган Пит попросил было, чтоб ему зубы заострили, но Дин сказал, сейчас такое и на земле проделать можно, приятель, и зубы заострить, и язык раздвоить. Ох, ну Дин и посмеялся над ним! Ну, Кэпстик и говорит, я покажу пример, держите денежки, ему и поставили волосы дыбом да язык подшлифовали, но юнцам это все нипочем. У них у всех язык по-модному изувечен. Можно переставить наоборот и сделать выдвижным, а можно приподнять нёбо и до поры до времени сворачивать язык в тугую трубочку. Дин выбрал как раз такое, это нехило стоит, зато аккуратно и чисто, язык не вываливается наружу, когда шагаешь, а мистер Айткенсайд учит его гордиться собственным видом. Он хочет, чтобы язык вообще весь разворачивался, так что придется ему носить специальную штуку, пока не пообвыкнется, он говорит, дело того стоит, ну, не знаю. А еще он коленные суставы назад вывернул, поэтому теперь он идет назад, когда идет вперед, это надо видеть, так, со слов, не оценишь, но я тебе говорю, это уржаться можно. У мистера Айткенсайда нынче шесть ног, и ботинок тоже шесть, это потому что он подался в управленцы, а шестью ногами удобнее пинать.
Вошла Колетт.
— Эл? Кара звонит — как ты думаешь, миссис Этчеллс понравились бы похороны в лесу?
— Вряд ли. Она терпеть не могла природу.
— Ясно, — сказала Колетт и снова вышла.
— Кого пинать? — спросила Эл.
— Не только пинать, но и выпинывать. Мы выгоняем всяких призрачных бездомных, отщепенцев, бродяг и беженцев, вычищаем духов, незаконно поселившихся на чердаках, в мансардах, буфетах, трещинах мостовой и дырах в земле. Все привидения, не имеющие удостоверения личности, будут изгнаны. Бесполезно ныть, что тебе некуда идти. Бесполезно врать, что документы выпали из кармана штанов. Бесполезно утверждать, что ты забыл свое имя. Бесполезно называться именем другого призрака. Бесполезно объяснять, что у тебя нет документов, потому что в твое время еще не было печатного дела, у тебя же есть отпечатки пальцев, и бесполезно возражать, что тебе отрезали пальцы, без шансов, все так говорят. Никто не должен занимать место, на которое не имеет права. Покажи мне документ, а не то я пну тебя ботинком под зад. А Айткенсайд — аж шестью ботинками. Бесполезно пытаться обжулить нас, потому что у нас есть норма, потому что Ник ставит план по уборке, который надо выполнять.
— Ник из управления? — спросила Эл.
— Смеешься, что ли?! — Моррис был шокирован. — Ник из управления? Да он начальник всех нас. Он в ответе за весь этот проклятый мир. Ты что, ничего не знаешь, девчонка?
— Ник, значит, дьявол? — спросила она. — Помнится, я видела его на кухне в Олдершоте.
— Надо было быть внимательнее. Проявить больше уважения.
— Я не узнала его.
— Что? — спросил Моррис. — Не узнала мужчину в кожаной куртке, который попросил огоньку?
— Да, но, понимаешь, я не верила в него.
— В этом ты ошибалась.
— Я была всего лишь ребенком. Я не знала. Меня постоянно выгоняли с уроков религии, и, кстати, кто в этом виноват? Я не читала книг. У нас даже газет не было, не считая той, что приносили мужики, газеты про скачки. Я не знала истории мира.
— Надо было больше стараться, — попенял Моррис. — Надо было слушать, что говорят на уроках истории, слушать, что говорят на уроках о Гитлере, надо было учить молитвы и нахвататься хоть немного манер. — Он передразнил ее: — «Ник, значит, дьявол?» Ну конечно, он дьявол. А мы — его верные ученики. Кого ты выставишь против него? Неженка Мэнди и компания не стоят и пука Макартура. Есть только ты, да жердь, да тот мудила, что жил в сарае.

Со временем ее отговорки перестали убеждать даже Колетт; Эл часто замечала, что та как-то странно смотрит на нее.
— Тебя что-то беспокоит? — спросила она.
— Не знаю, — ответила Колетт, — можно ли доверять врачу, который тебя смотрел. Не хочешь проверишь здоровье в «БУПА»?
Эл пожала плечами.
— Они опять заведут волынку о моем весе. Я не собираюсь платить за то, что меня оскорбляют. В государственной поликлинике это делают даром.
Она подумала, чего врачи не понимают, так это того, что без мяса не обойтись, без тела не обойтись, нужна какая-то плотная субстанция, чтобы противостоять бесам. Вылезая из ванны, она с ужасом обнаружила, что ее левая ступня исчезла. Она моргнула, и ступня вернулась на место; но она знала, что воображение тут ни при чем, поскольку услышала приглушенный смех в складках банного полотенца.
В тот день они готовились к похоронам миссис Этчеллс. Они остановились на кремации и скромной церемонии. Несколько пожилых медиумов из поколения миссис Этчеллс скинулись на венок, а Мерлен прислал телеграмму с соболезнованиями из Беверли-Хиллз. Эл предложила: «Можно после похорон отправиться ко мне, Колетт купила суси». Она подумала, я должна рассчитывать на помощь друзей, но сейчас они не в силах мне помочь. Кара, Джемма, даже Мэнди — им не довелось пережить ничего подобного, их никогда не предлагали. Они продают спиритические услуги — их самих не продавали, как меня. Она ощутила грусть, одиночество, отчужденность; она жалела подруг.
— Как по-твоему, в мире духов она будет в самом расцвете сил? — спросила Джемма. — Хотя не могу представить, когда он был у миссис Этчеллс.
— Где-то между войнами, — откликнулась Мэнди. — Она принадлежит к старой школе, ее корни уходят в эпоху эктоплазмы.
— А что это? — спросила Кара.
— Трудно сказать. — Мэнди нахмурилась. — Считалось, что это некая эфирная субстанция, которая принимает форму покойного. Но кое-кто утверждал, что это попросту марля, которую медиумы совали себе в мохнатки.
Кара сморщила носик.
— Интересно, она оставила завещание? — спросила Колетт.
— Наверняка за часами, вместе с деньгами на молоко, — ответила Джемма.
— Надеюсь, это не в мой огород, — сказала Сильвана. Она угрожала бойкотировать церемонию и явилась только из страха, что другие медиумы будут судачить о ней. — Мне от нее ничего не надо. Если она мне что и оставила, я это не возьму. После того как она наговорила обо мне столько гадостей.
— Забудь, — посоветовала Мэнди. — Она была в плохом настроении. Она же сама сказала, что увидела в заднем ряду нечто отвратительное.
— Интересно, что это было, — произнесла Джемма. — У тебя нет идей, Эл?
— В любом случае, — констатировала Мэнди, — кто-то должен разобрать ее бумаги. — Ключ еще у тебя, Сильви? — (Сильвана кивнула.) — Поедем все вместе. Если сразу не найдем завещания, попробуем лозоходство.
— Я бы очень не хотела туда ехать, — призналась Эл. — Я стараюсь держаться подальше от Олдершота. Слишком много печальных воспоминаний.
— Вполне естественно, — сказала Мэнди. — Одному богу известно, Эл, но, по-моему, ни один из нас не получил так называемого правильного воспитания, в смысле, если кто-то обладает паранормальными способностями, обычное детство ему не светит. Но старушки вроде нее любят разбрасывать повсюду наличные. И нам нужен надежный свидетель. Родственник.
— Я — нет, — сообщила Эл. — Не родственник. Как оказалось.
— Не слушайте ее, — вмешалась Колетт. Если там повсюду валяются пачки пятифунтовых банкнот, они должны достаться Элисон. — Просто мать пытается вбить ей это в голову.
— Твоя мама не собиралась сегодня приехать? — спросила Джемма.
Но Элисон ответила:
— Нет. У нее гостит подруга.
Виновато — зная, что всем до смерти надоела миссис Этчеллс, зная, что все счастливы были избавиться от ответственности за нее, — они заговорили на сторонние темы: скидки, рекламные тарифы, сайты, поставщики. Джемма нашла местечко на Северной кольцевой, где принадлежности для ясновидения были дешевле, чем в Корнуолле.
— Отличные котлы, — расхваливала Джемма. — Очень прочные. Из стекловолокна, конечно, но в нашей профессии не все ли равно? Чего хорошего таскать за собой чугунный котел в багажнике? Размеры — от крошечных до трехгаллоновых. Которые обойдутся в сотню фунтов, но, если это то, что надо, есть смысл раскошелиться.
— Мне надоела викка, — протянула Кара, — Скучно. Меня больше интересуют персональный рост и избавление себя и других от сдерживающих рамок.
— Ты по-прежнему трешь людям пятки?
— Да, если они подписывают отказ от претензий.
— Наверное, приятно вспомнить материнскую утробу, — сказала Джемма.
На самом деле в воздухе висело ощущение, что в этом дне нет ровным счетом ничего приятного. Мэнди продолжала дергать носом, как будто чуяла духов. Покончив с суси и меренгами, все резко засобирались по домам. Прощаясь на пороге, Мэнди взяла Эл за руку и сказала:
— Если тебе понадобится убежище, ты знаешь, что делать. До Хоува недалеко. Бери ключи от машины и приезжай.
Элисон оценила тактичность Мэнди. У той явно возникли подозрения насчет возвращения Морриса, но она не хотела ничего говорить на случай, если он подслушивает.

Иногда голос Морриса звучал в ее голове; иногда обнаруживался на кассете. Иногда казалось, что он знает все об их прошлой совместной жизни; он говорил, воскрешая дни в Олдершоте, замыкая временную петлю, словно, как миссис Этчеллс на шоу, делал это автоматически. Она испробовала все известные ей средства, чтобы сбиться с его волны: включала громкую музыку и отвлекалась на долгие телефонные разговоры, выискивая в записной книжке номера медиумов, которых не видела лет сто, она звонила, чтобы спросить: «Привет, угадай кто?»
«Эл!» — отвечали они. «Слышала о Мерлене? Он переехал в Беверли-Хиллз». А потом: «Ужас какой с Айрин Этчеллс. Раз — и все, да? Я никогда толком не понимала, она тебе бабушка или кто? Ты вообще узнала, кто твой отец? Нет? Вот досада. Да, Айрин заскочила, я как раз чистила хрустальный шар, и бац, вот и она, плавает там внутри. Она предупредила, что мне, может, придется сделать пустяковую операцию».
Она говорила по телефону, а прошлое говорило внутри ее: как поживает моя милая девочка? Миссис Макгиббет, овца безмозглая, Киф, ты мой папа? Если собираешься блевать, иди на улицу. Твою мать, Эмми, мне надо помыть руки. Куски мяса, Глория, Глория, куски мяса, здесь зло, которого тебе лучше не видеть. По кругу, снова и снова: здесь зло, которого тебе лучше не видеть. Моррис зудел у нее в ушах о старых добрых деньках: о драках, металлоломе и вечеринках. И все-таки ей казалось, он чего-то недоговаривает, о чем-то умалчивает, возможно, он дразнит ее, утаивая некое воспоминание. А иногда казалось, он толком не понимает, к кому обращается, словно говорит в пространство.
— Макартура не видели? — спрашивал он. — Этот тип должен мне денег. Если увидите, вы его мигом узнаете, у него глаза не хватает. Юного Дина не видели? У него бритая голова, на которой написано: «Правь, Британия». Цыгана Пита не видели? Я был на пустоши, но Пита там нет. Там нынче свалка, городской полигон, так их теперь называют, я думал, он будет копаться в мусоре, ан нет. Он помоечник, помойки у него в крови, помойки и металлолом, его дядя в старину был крупнейшим торговцем металлоломом на всей границе.
— Граница с Шотландией, — протянула она, — не ближний путь, как ты очутился в тех краях?
— Вместе с цирком, — ответил Моррис. — А потом, когда меня выперли из цирка, Айткенсайд подбрасывал. Айткенсайд и его грузовик всегда были к нашим услугам. Надо тебе было куда-то добраться или откуда-то выбраться — нет проблем, встань на обочине шоссе, и Айткенсайд приедет за тобой. Очень удобно иметь такой грузовик, когда у тебя куча коробок, когда у тебя груз, фургон — это то, что надо для небольших грузов, но теперь мы перевозим в нем привидений десятками, детка. Мы сотнями их в него пихаем, они приходят с востока в поисках лучшей жизни. Но мы присматриваем за ними, следим, и, заталкивая их в фургон, мы одновременно гоним их прочь, это две части одного и того же дела, сейчас ты этого, может, и не понимаешь, но если б походила на курсы к Нику, ты б поняла. «Comprenez?» — спрашивает он и подвешивает за ногу, пока не ответишь «да». Теперь, когда Айткенсайд подался в руководство, у нас есть стимул работать хорошо. У нас есть ваучеры на модификации и отпуск, чтобы отдохнуть с семьей. По выходным мы сливаемся в деревню и рисуем круги на полях. Мы летим над лугами, свистим со всей дури, пугаем фермеров да бродяг. Мы заходим в тематические парки, вот во что они превратили ярмарки, и ломаем аттракционы, а по ночам лежим и откручиваем гайки, чтобы кто-нибудь разбился насмерть. Мы заглядываем в гольф-клубы, перекапываем лужайки, а все думают, что это кроты постарались. Только надо держаться подальше от тренировочных площадок, а то запутаешься ненароком в этих здоровенных сетях. Как-то раз мы нашли в них юного Дина, пришлось его спасать. Кто-то крикнул: «Старый Ник идет», а Дин-то новичок, испугался и побежал, ну и влетел башкой вперед в одну из этих сетей, ну, тем местом, где прежде была его башка. Его Айткенсайд выгрыз, собственными зубами. — Моррис гоготнул. — Старый Ник, если он увидит тебя в неположенном месте, то насадит твои яйца на вилку для гриля. Он расплавит тебя на жаровне и высосет мозг из твоих косточек.
— За что тебя выперли из цирка? — спросила она. — Впервые об этом слышу.
Моррис не ответил.
— Выперли из цирка, — сказал он. — Выперли из армии. Выперли из дома Этчеллс, и мне пришлось жить в мусорном баке. В этом вся моя жизнь. Не знаю, мне не оклематься, пока я не найду Пита. Может, на конной ярмарке. Не в курсе, поблизости нет конной ярмарки? Или петушиных боев, Пит их любит.
Когда она вновь увидела Макартура, материализовавшегося в углу кухни после стольких лет, у него обнаружился стеклянный глаз, как и предупреждала миссис Этчеллс. Поверхность глаза холодно сверкала, и свет отражался от нее, как от везучих опалов в дни, когда они отказывались являть свои глубины.
— Что ни говори, а Макартур мастерски владеет ножом, — сказал Моррис. — Я своими глазами видел, как он разделал женщину, точно индюшку.
В пустой комнате разматывалась кассета, и Моррис из далекого прошлого сопел и хрюкал в микрофон, словно тащил что-то громоздкое. «Немного повыше, левее, аккуратно, ступенька, Донни, — есть, я ухватил ее. Берись за свой конец одеяла… осторожнее, когда возьмусь. Черт, мне надо на кухню, надо помыть руки. Я весь в этом липком говне».

Из сада влетела возмущенная Колетт.
— Я только что была в сарае, — заявила она. — Март вернулся. Пойди и посмотри, если не веришь.
Элисон вышла в сад. Стоял очередной жаркий, липкий день. Ветер шевелил деревца, привязанные к столбикам, подобно святым, обреченным на костер, но дуновение его было горячим, почти тропическим. Эл вытерла лоб рукой.
На полу сарая были разбросаны пожитки Марта: консервный нож, кое-какая пластмассовая посуда, стибренная из кафе при супермаркете, и куча ржавых неопознаваемых ключей. Колетт подобрала ключи.
— Я передам их констеблю Делингбоулу. Возможно, он сумеет вернуть их владельцам.
— Какая же ты язва! — воскликнула Элисон. — Что Март тебе сделал плохого? Его гнали из всех мест, которые он мог назвать домом. В нем нет зла. Он не из тех, кто способен зарезать женщину и бросить в грязный фургон.
Колетт уставилась на нее.
— По-моему, ты не должна ехать в Олдершот, — сказала она. — По-моему, ты должна прилечь. — Она вынырнула из «Балморала» и встала на газоне. — Должна сказать, Элисон, мне очень не нравится твое поведение в последнее время. По-моему, пришла пора пересмотреть условия нашего договора. Они становятся все менее приемлемы.
— И куда ты пойдешь? — хмыкнула Элисон. — Собираешься тоже жить в сарае?
— Это мое дело. Потише. Еще не хватало, чтоб Мишель приперлась.
— Мне все равно. Пусть смотрит. Ты была в полном раздрае, когда мы познакомились, Колетт.
— Едва ли. У меня была прекрасная карьера. Меня считали птицей высокого полета, знаешь ли.
Элисон повернулась и пошла в дом.
— Да, но морально ты была в полном раздрае.

По дороге к дому миссис Этчеллс они не разговаривали. Они проехали через Пирбрайт, мимо зеленых лужаек, пруда в камышах и желтых ирисах; мимо мрачных лесов А324, где лучи света пробивались сквозь верхушки деревьев и щелкали по костяшкам кулачков Колетт, вцепившихся в руль; мимо зарослей папоротника и высоких заборов, мимо особняков из зрелого дерева и старого кирпича, с пологими крышами, где на бархатных лужайках крутились поливальные машины, где лесные голуби ворковали в дымовых трубах, где от бельевых шкафов, комодов и étagère  сладко веяло лавандой и воском. Если уйду от нее сейчас, думала Колетт, то моих сбережений как раз хватит на первый взнос за «Битти», хотя, если честно, я предпочла бы жить в месте, где есть хоть какая-то ночная жизнь. Раз уж я не могу жить в районах богачей, я бы хотела поселиться рядом с метро, чтобы можно было ходить по клубам с друзьями и упиваться в хлам по пятницам, как в старые добрые времена, и ходить домой к едва знакомым мужчинам, и ускользать от них по утрам, когда вокруг тишина и лишь тарахтят фургоны молочников да поют птицы. Но наверное, я уже слишком стара, думала она, если у меня и были друзья, все они давно обзавелись детьми, они слишком старые для клубов, слишком взрослые; на самом деле это их дети будут ходить развлекаться, а они будут сидеть дома с книжками по садоводству. Я тоже как-то незаметно выросла. Когда-то я пришла домой к Гэвину, или, точнее, нажала кнопку в лифте и поднялась на его этаж в гостинице, и, когда я постучала в дверь, он посмотрел в глазок и ему понравилось то, что он увидел, но понравлюсь ли я кому-нибудь теперь? Когда показались первые строения Эша — гнилое наследие шестидесятых и покосившиеся домики у старой церкви, — она ощутила, как ее переполняет ледяное отчаяние, которое пейзаж за окном едва ли мог развеять.
Большая часть района была в полном запустении; они проезжали обширные перекрестки, поросшие травой круговые развязки размером с парки, указатели промышленных зон.
— Следующий поворот направо, — сказала Эл. Всего несколько ярдов от главной дороги — и городской ландшафт ужался до более уютного масштаба. — Что-то новенькое. — Она ткнула пальцем в «Кебаб-центр» и солярий. — Не гони. Еще раз направо.
Между особняков 1910-х втиснулось несколько рядов новых домов с листами голубого пластика вместо оконных стекол. На рабице висело изображение более просторного, высокого и элегантного варианта постройки за оградой: «ЛАВРОВЫЕ КОНЮШНИ, — гласила надпись, — ВЫ МОЖЕТЕ ВЪЕХАТЬ ПРЯМО СЕГОДНЯ ВСЕГО ЗА ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТЬ ФУНТОВ».
— Как это так? — спросила Эл.
— Якобы они сами платят гербовый сбор и оценщику, — объяснила Колетт, — но в итоге приплюсовывают все к запрошенной цене, после чего навязывают тебе ипотеку на своих условиях, и пока ты думаешь, что даром получил хорошую вещь, тебе залезают в карман на каждом шагу.
— Вымогатели, — подытожила Эл. — Жаль. А я решила, что смогу купить один для Марта. Подумала, что в конюшнях ему будет хорошо. Он мог бы оставить этот пластик, тогда никто бы не заглядывал к нему в окна.
— Март? — хмыкнула Колетт. — Ты серьезно? Никто не даст Марту ипотеку. Его на пушечный выстрел сюда не подпустят.
Они почти приехали. Эл узнала низкую стену вокруг сада, облезлую штукатурку, чахлую изгородь из голых веток. Мэнди поставила свой автомобильчик с мягким верхом, практически загородив парадную дверь. Джемма подбросила Кару и припарковала машину на дороге, бампер в бампер с тачкой Сильваны.
— Тут глаз да глаз нужен. — Сильвана ткнула пальцем в кабриолет Мэнди. — Паршивый район.
— Я знаю, — откликнулась Мэнди. — Потому и встала у самого дома.
— А что, ты живешь в каком-то особенном месте? — спросила Колетт у Сильваны. — Вас там охраняют с собаками?
Мэнди попыталась разрядить обстановку.
— Чудесно выглядишь, Колетт. Сделала прическу? Прелестный амулет, Кара.
— Настоящее серебро, я продаю их, — тут же отозвалась Кара. — Прислать тебе такой? Пересылка и упаковка — бесплатно.
— А что он умеет?
— Черта с два, — отрезала Сильвана. — Какое там, на хрен, серебро. Я купила у нее один. Он оставляет грязный пунктир на шее, как будто кто-то карандашом наметил, чтобы башку тебе отрезать.
— Странно, что это заметно, — вклинилась Колетт. — На твоем-то шикарном загаре.
Сильвана вставила ключ в замочную скважину. Сердце сжалось в груди Элисон.
— Ты набралась храбрости, дорогая, — тихо сказала Мэнди. — Умница.
Она сжала руку Эл. Везучие опалы впились в кожу, Эл вздрогнула.
— Извини, — прошептала Мэнди.
— Ах, Мэнд, если б я могла рассказать тебе хоть половину. — Вот бы у меня был амулет, подумала она, вот бы у меня было заклинание от взбаламученного эфира.
Они вошли. В доме пахло сыростью.
— Иисусе, — воскликнула Сильвана, — куда подевалась вся мебель?
Элисон огляделась.
— Денег на молоко нет. И часов тоже.
В передней комнате не осталось ничего, кроме квадрата куцего узорчатого ковра и безнадежно продавленного кресла. Сильвана дернула дверцу шкафчика рядом с камином: пусто, только мощно пахнуло плесенью. На кухне — где они ожидали найти крошки последнего чаепития миссис Этчеллс — не было ничего, кроме грязного чайника в раковине. Элисон подняла крышку: одинокий пакетик чая плавал в коричневых глубинах.
— По-моему, все ясно, — сказала Джемма. — Полагаю, если мы проверим окна, выходящие на задний двор, то найдем следы взлома. — Ее голос затихал в коридоре.
— Она была замужем за полицейским, — объяснила Кара.
— Правда?
— Но ты же знаешь, чем это кончается. Она втянулась в его работу. Она пыталась помочь. Это ведь неизбежно. Но ее слишком часто душили. Она пережила Йоркширского Потрошителя, ее навещали самые мерзопакостные духи, и она докладывала о них начальству мужа. Представляешь, каково ей приходилось. Она поставила ему ультиматум: либо уходи из угрозыска, либо между нами все кончено.
— Видимо, он не ушел, — сказала Колетт.
— И между ними все было кончено, — благоговейно произнесла Эл.
— Она бросила его, переехала на юг и ни разу не оглянулась.
— Получается, она старше, чем говорит, если была замужем во времена Йоркширского Потрошителя.
— Мы все старше, чем говорим. — Джемма вернулась. — А некоторые даже старше, чем мы думаем. Окна нетронуты. Наверное, сверху забрались. Черный ход на замке.
— Тупо забираться сверху, если хочешь упереть мебель, — заметила Колетт.
— Что ни говори, а Колетт логично рассуждает, — сказала Элисон. Она крикнула: — Цыган Пит, это твоя работа? — Понизила голос: — Это член банды, которая ошивалась здесь, миссис Этчеллс знала их всех. Он из тех, кого зовут помоечниками, собирает старую мебель, горшки и сковородки и все в таком роде.
— И он — призрак, верно? — спросила Джемма. Она засмеялась. — Что ж, это все объясняет. Однако я в жизни не видела такой крупномасштабной телепортации чужого добра, а вы?
— Позор, — сказала Эл. — А все от банальной жадности. На земле полно людей, которым бы пригодились ее вещи. Например, терки для мускатного ореха. Фигурные пивные кружки. Декоративные подушечки для булавок, причем все булавки до сих пор на месте. У нее был журнальный столик с битловскими картинками под стеклом, напечатанными на обоях, — фамильная ценность. Фирменные лоточки для духовки из пирекса с морковками и луковицами по бокам. У нее была испанка в юбке с оборками, миссис Э. сажала ее на запасной рулон туалетной бумаги. Я бегала к ней, когда хотела в туалет, потому что в нашем постоянно дрочил какой-нибудь хрен. Хотя одному богу известно, зачем они дрочили, ведь моя ма и ее подруга Глория всегда были готовы протянуть им руку помощи.
Мэнди обняла ее за плечи.
— Ш-ш, милая. Тебе непросто. Но нам всем пришлось нелегко.
Элисон утерла слезы. Цыган Пол рыдал в голом углу комнаты.
— Это я подарил ей ту испанку, — сказал он. — Выиграл в тире, в саутпортском парке развлечений. Меня подбросили от Ормскерка и по Восточной Ланкаширской дороге, а потом случилась беда, меня подобрал парень на грузовике по имени Айткенсайд, и с тех пор наши с тобой семьи, увы, неразлучны.
— Прости, Цыган Пол, — сказала Элисон. — Мне искренне жаль.
— Я вез ее по всей стране, завернув в тряпку, а Айткенсайд спрашивал, чего это у тебя между ног, изрыгал отвратительные двусмысленности и в конце концов попытался ее схватить. И я отдернул ее, свою куклу, я поднял ее над головой, чтобы Айткенсайд не достал, я не хотел, чтобы куклу сгубили, ведь я уже начал подозревать, что он за тип, все эти крутые мужики одинаковы.
— О да, — согласилась Элисон.
— Все, на что они способны, эти крутые мужики, так это порыться в узких штанах парнишки и отнять у него деньги. И все же оно того стоило. Ты бы видела улыбку Айрин, когда я вручил ей подарок. О, Пол, вскричала она, неужели эта кукла теперь моя? Я так и не рассказал ей о злоключениях, которые мне пришлось пережить. И правильно, да? Она же леди. Я не говорю, что ты не леди, но миссис Этчеллс не поняла бы подобных вещей. А сейчас это вроде как принято. Они только этим и заняты. Гоняются за наслаждениями. Они завели себе приставки, чтобы трахать себя самих, и шлюхи больше не у дел.
— Цыган Пол! — возмутилась Элисон. — Потише! Не ругайся. Что за грязный язык!
— Они выстроились в очередь за вторыми языками, — сказал Пол, — Я видел их. Я еще очень мягко выражаюсь, поверь мне. Грядут годы отвратительной брани. Ни одной чистой фразы не останется.
— Я не верю, — сказала Элисон. Она заплакала. — Все равно, Пол, как бы я хотела, чтобы у меня был такой духовный проводник, как ты. Моррис ни разу ничего мне не подарил. Даже букета цветов.
— Ты должна выставить его юн, — посоветовал Пол. — Выставить его вон, как выставила его миссис Этчеллс. Вскоре после того, как увидела мою испанскую куклу, она схватила его, подняла — в те дни она была сильной, а ты же знаешь, какой он коротышка, — вынесла на дорогу и бросила в мусорный бак. А затем вернулась домой и нажарила блинчиков. Я тогда ужасно любил блинчики с сиропом, но пришлось отказаться, надо следить за талией, а кому не надо? Я как раз искал крышу над головой, и она предложила мне свой дом, не задавая дурацких вопросов и не получая лживых ответов, с ней легко было ужиться, с нашей миссис Этчеллс. Мы подходили друг другу, можно сказать и так. Пустяковая операция, цепь любви, радости материнства, она никогда не меняла пластинку, да и зачем? Потихоньку я и сам преуспел. У нее была куча благодарностей, написанных от руки, некоторые даже настоящими перьевыми ручками — от титулованных особ. Эти бумаги хранились вон там, в буфете.
— В каком еще буфете? — спросила Эл.
— В буфете, который украл один мой родственник, а именно — Цыган Пит.
— Ему должно быть стыдно, — сказала Элисон.
Медиумы, ведомые инстинктом или опытом, полукругом встали вокруг Эл, понимая, что той явился дух. И только Колетт скучала и, понурив голову, колупала желтоватую краску на подоконнике. Сильвана упорно терла подбородок: возможно, пыталась сгладить переход между красновато-коричневым загаром и естественным цветом кожи. Женщины терпеливо стояли, пока Цыган Пол не исчез в тусклой красной вспышке, его сверкающий наряд поблек, пошел пузырями на коленях, обвис на заду, его аура — след ауры в воздухе — напоминала маслянистый запах старомодного мужского средства для укладки.
— Это был Цыган Пол, — объяснила Эл. — Проводник миссис Э. К несчастью, он ничего не сказал о завещании.
— Ладно, — сказала Кара. — Займемся лозоходством. Если завещание вообще здесь, оно может быть только под линолеумом или за обоями.
Она открыла расшитую бисером сумочку и извлекла маятник.
— Ух ты, у тебя поплавок, — заинтересовалась Мэнди. — Медный, да? А я всегда пользуюсь рогатиной.
Сильвана достала из пакета нечто похожее на цепь от сливного бачка с металлическим орехом на конце. Она вызывающе глянула на Колетт.
— Это моего папы, — сообщила она. — Он работал водопроводчиком.
— Совсем рехнулась такую таскать? — спросила Джемма. — Это же холодное оружие.
— Это орудие ремесла, — отрезала Мэнди. — Значит, ты унаследовала дар от отца? Как необычно.
— Элисон не знает своего отца, — наябедничала Колетт. — Она думала, что нашла его, но мать растоптала ее теорию.
— В этом она не одинока, — парировала Мэнди. — Полагаю, в твоем свидетельстве о рождении, Колетт, не совсем то, что в твоей крови.
Эл сплетничала, подумала Колетт: а ведь обещала, что все останется в тайне! Как она могла? Она запомнила это, для будущей ссоры.
— У меня даже свидетельства о рождении нет, — призналась Эл. — По крайней мере, я его никогда не видела. Если честно, я даже толком не знаю, сколько мне лет. В смысле, ма сказала мне дату, но она могла и соврать. События моей жизни никак не привязаны к возрасту. Мне всегда говорили: «Если кто спросит, тебе шестнадцать, ясно?» Это несколько сбивает с толку, когда тебе около девяти.
— Бедняжка, — выдохнула Мэнди.
— Должны быть какие-то записи, — сказала Колетт. — Я займусь этим. А как ты получила паспорт, если у тебя нет свидетельства о рождении?
— Хороший вопрос, — откликнулась Эл. — И правда, как? Может, поищем с лозой мои документы, когда закончим здесь. Ладно, дамы, оставляю вам первый этаж, и не забудьте разобрать вон то кресло, а я схожу наверх.
— Может, возьмешь кого-нибудь с собой? — спросила Джемма.
— Пусть побудет одна, — тихо возразила Мэнди. — Неважно, была Айрин Этчеллс ее бабушкой или нет, Эл уважала ее.
Пит содрал дорожку с лестницы, и женщины в гостиной слышали скрип каждого шага Эл, а каждый крошечный взмах их маятников вызывал ответное движение в Элисон, аккурат над диафрагмой. В комнатах было голо; но, когда она открыла гардероб, все платья оказались на месте, в чехлах от моли. Она разворачивала ситцевые саваны один за другим, ее ладони гладили шелк и креп. Это были сценические наряды миссис Этчеллс начиная с ее звездных дней на помостах далекого прошлого. Переливчато-зеленый выцвел до серого, розовый поблек до пепельного. Она изучала их, перебирала хрустальные бусины; облачко тускло-оловянных блесток осыпалось на дно шкафа. Она нырнула внутрь, вдыхая запах кедра, и принялась собирать их в ладошку, думая о Цыгане Поле. Но, выпрямившись, решила, нет, я куплю ему новые. Я неплохо вышиваю, хотя, конечно, только призрачные одеяния, а ему нравятся блестючки поярче. Интересно, почему Пит не забрал эти тряпки? Наверное, счел, что они ничего не стоят. Мужчины! Он похитил мешковатые полиэстеровые юбки и кофты, которые миссис Этчеллс носила каждый день; продаст их, предположила Эл, какой-нибудь бедной иракской бабусе, у которой не осталось ничего, кроме того, что на ней надето, или пострадавшей от бомбежки Лондона: ведь в потустороннем мире войны идут одновременно.
Блестки утекли сквозь пальцы на голые половицы. Эл достала из шкафа две проволочные вешалки. Изогнула их, придав каждой форму ветки с крючком вместо ручки, и вытянула перед собой. Вслед за ними она пошла в заднюю комнату. Вешалки брыкались и вертелись у нее в руках, и, ожидая, пока они немного успокоятся, она выглянула из незашторенного окна на пустой участок за домом. Наверное, конюшни собираются строить, подумала она. А пока можно полюбоваться на задние дворы соседней улицы, на пристройки и гаражи, на желтые нейлоновые занавески, парусами вздымающиеся в открытых окнах, на розы флорибунда, прущие из земли кошмарной опухолью цвета запекшейся крови, на греющихся под солнцем мужчин, которые взяли больничные и обмякли на парусиновых шезлонгах, их белые животы торчат из-под футболок, а пивные банки подмигивают и истекают слюной на солнце. С верхнего этажа свисал флаг, «АНГЛИЯ» было написано на нем красным по белому — можно подумать, кто-то в этом сомневается, хмыкнула она. Ее взгляд перескочил на следующую улицу, где на углу стояли баки для сортировки и хранения мусора: бак для стекла, бак для травы, для ткани, для бумаги, для обуви; у их подножия сгрудились черные мешки с заклеенными желтым скотчем ртами.
Вешалки в ее руках вздрогнули, крюки впились в ладони. Она последовала за ними в угол комнаты и, отложив, набросилась на гнилой линолеум. Ногти вцепились в стык, она просунула под него два пальца и потянула. Надо было взять нож, подумала она, почему я не взяла нож? Она выпрямилась, глубоко вздохнула, снова наклонилась, потянула. Раздался треск, звук рвущегося линолеума; под ним она увидела половицы — и небольшой листок бумаги, сложенный. Морщась от боли, она наклонилась еще ниже и подобрала листок. Развернула его, и в тот же миг волокна бумаги расползлись и листок развалился по линиям сгиба. Мое свидетельство о рождении, подумала она: но нет, на нем было от силы шесть строчек. В самом верху красовалась размытая печать «УПЛАЧЕНО». Чуть ниже — «Эммелин Читэм», и далее — черными чернилами, витиеватым почерком: «Итого семь шиллингов и шесть пенсов». Ниже еще одна печать, под углом к верхней: «ПОЛУЧЕНО С БЛАГОДАРНОСТЬЮ», а потом молодым почерком матери ее подпись, «Эммелин Читэм». И ниже: «В ПОДТВЕРЖДЕНИЕ ЧЕГО РУКУ ПРИЛОЖИЛ(А): Айрин Этчеллс (миссис)». Под подписью на документе была коричневая вмятина, словно к нему на секунду прижали горячий утюг. Она коснулась горелой отметины ногтем мизинца, и бумага осыпалась, оставив рваную прореху на месте вмятины.
Она отпихнула лозу с дороги и спустилась вниз; грохоча, ступенька за ступенькой. Все собрались в кухне и смотрели на лестницу, ожидая прибытия Эл.
— Есть что-нибудь? — спросила Мэнди.
— Ничего. Ноль.
— А это что? Что за бумага?
— Да так, ерунда, — ответила Эл. Она смяла листок и бросила на пол. — Бог его знает. Семь шиллингов и шесть пенсов — это много? Я забыла старые деньги.
— Какие еще старые деньги? — спросила Кара.
Мэнди нахмурилась:
— Тридцать три пенса?
— Что на них можно купить?
— Колетт?
— Пачку чипсов. Марку. Яйцо.
Они вышли, прикрыли за собой дверь — и Мэнди застыла в ужасе при виде своей машины.
— Проклятые ублюдки! Как они это сделали? Я же все время выглядывала в окно.
— Подползли, наверное, — предположила Сильвана. — Или подбежали на очень маленьких ножках.
— Что, к несчастью, вполне возможно, — отметила Элисон.
— Я полдня убила на это, клиентов отменила, — возмутилась Мэнди, — думая оказать услугу. Пытаешься сделать доброе дело, а что в итоге? Черт побери, одни неприятности.
— Ладно, — сказала Кара, — помнишь, как говорила миссис Этчеллс, что посеешь, то и пожнешь, или вроде того. Зло вернется сторицей. Если ты никогда в жизни не делала зла, тебе не о чем беспокоиться.
— Я ее толком и не знала, — сказала Мэнди, — но сомневаюсь, что Айрин, с ее богатым опытом, считала, что в жизни все так просто.
— Но должен же быть какой-то выход, — разозлилась Эл. — Должен быть способ выбраться из этого дерьма. — Она вцепилась в руку Мэнди. — Мэнди, ты должна знать, ты опытная женщина, ты многое повидала. Вот если ты причинил зло, если ты сделал что-то по-настоящему плохое, но при этом ужасным людям? Я уверена, это не считается. Это как самозащита. Или даже доброе дело.
— Что ж, Мэнди, надеюсь, ты застрахована, — сказала Колетт.
— Я тоже надеюсь, — произнесла Мэнди.
Она отцепила от себя Эл. С нежностью провела пальцами по крылу машины. Тройные линии глубоко процарапали алую краску, словно когтями.

— Чай, чай, чай! — воскликнула Колетт.
Как освежает возвращение в чистоту и порядок «Коллингвуда»! Но вдруг она остановилась с чайником в руках, разозлившись сама на себя. Женщина моих лет не должна хотеть чая, подумала она. Я должна хотеть — ну, не знаю, кокаина?
Элисон рылась в холодильнике.
— Ты что, опять начала жрать? — спросила Колетт. — Скоро мне будет стыдно на улицу с тобой выйти.
В окно постучали. Элисон подпрыгнула как ужаленная и резко обернулась через плечо. Оказалось, это Мишель. Она выглядела разгоряченной и злой.
— Да? — сказала Колетт, открывая окно.
— Я снова видела того чужака, — выпалила Мишель. — Он шастал по округе. Я знаю, вы его подкармливали.
— В последнее время — нет, — отрезала Элисон.
— Нам тут не нужны чужаки. Нам тут не нужны педофилы и бездомные.
— Март не педофил, — возразила Эл. — Он до смерти боится тебя и твоих детей. Как и любой другой бы на его месте.
— Скажите ему, что если я еще раз его увижу, я вызову полицию. А если вы и дальше будете пособничать и подстрекать, мы накатаем на вас жалобу. Я сказала Эвану, я и так-то не в восторге от них, и никогда не была, две одинокие женщины живут вместе, о чем тебе это говорит? На бедных студенток вы не особо похожи.
Колетт подняла пыхтящий чайник.
— Отойди, Мишель, а то я вылью это тебе на голову. И ты съежишься, как слизняк.
— Я скажу, что ты мне угрожала, — пообещала Мишель. — Я позвоню констеблю Делингбоулу. — Но все же попятилась. — Я прямо сейчас иду к председателю «Сторожа соседского дома».
— Да ну? — переспросила Колетт. — Флаг тебе в руки!
Но когда Мишель скрылась из виду, она грохнула чайник на стол и выругалась. Затем отперла заднюю дверь и сказала:
— Ну все, с меня хватит. Если он снова там, я сама вызову полицию.
Элисон стояла у кухонной раковины и вытирала кипяток, пролитый Колетт. В саду бурлила жизнь, примерно на уровне лодыжек. Она не видела Морриса, но в кустах что-то шевелилось. Другие призраки на брюхе ползали по лужайке, словно выполняя какие-то военные упражнения. Они шипели друг на друга, а Айткенсайд жестикулировал, как будто призывал соратников броситься в атаку. Когда Колетт ступила на траву, они улеглись на спины, брыкаясь; потом перевернулись обратно и двинулись за ней, поползли, притворяясь, будто щиплют ее за икры и хлещут по ним призрачными палками.
Она видела, как Колетт налегла на дверь «Балморала» и отступила. Шаг вперед и снова налегла. Затем повернулась к дому.
— Эл? Не открывается.
Эл поспешила через сад. Привидения уступили ей дорогу и разлеглись по сторонам. Дин свистел.
— Кончай это, — рявкнул Моррис из своего куста. — Смотри и наблюдай. Смотри, как она идет. Сейчас она спрашивает у клуши, мол, заклинило дверь, что ли? Может, она разбухла от сырости? А клуша отвечает, какой еще сырости, дождя не было несколько недель. Следи за ними. Сейчас она налегает на дверь. Видишь, как она вспотела?
— За дверью что-то тяжелое, — предположила Эл.
Дин хихикнул:
— Если б она хоть немного умела предсказывать, она бы знала, правда? Что мы сделали?
Эл присела и заглянула в окно. Стекло было пыльным и грязным, почти что непрозрачным. Сразу за дверью лежала тьма, тень, которая сгущалась, принимала форму, приобретала черты.
— Это Март, — узнала она. — Держит дверь.
— Скажи ему, чтоб отошел, — приказала Колетт. Она замолотила по двери кулаками, пнула ее ногой. — Открывай!
— Он тебя не слышит.
— Почему?
— Он повесился.
— Что, в нашем сарае?!
На лужайке раздался взрыв аплодисментов.
— Я позвоню девять-девять-девять, — решила Колетт.
— Не надо. «Скорая помощь» не понадобится. Он скончался.
— Почем ты знаешь? Может, он еще дышит. Они смогут оживить его.
Эл прижала кончики пальцев к двери, нащупывая нить жизни в волокнах дерева.
— Его больше нет, — повторила она. — Черт побери, Колетт, я знаю. К тому же погляди назад.
Колетт обернулась. Я до сих пор забываю, подумала Эл, что — в спиритическом смысле — Колетт у себя под носом ничего не видит. Март примостился на соседском заборе, болтая ногами в гигантских кроссовках. Демоны наконец встали и захихикали. У самых ног Эл из земли выскочила голова:
— Ку-ку!
— Смотрю, ты тут как тут, Цыган Пит, — сказала Эл. — Примчался сразу после той работенки в Олдершоте.
— Разве я мог пропустить этот цирк? — отозвался бес. — По части петель я дока, спроси кого хочешь. Мой двоюродный дед служил палачом, хоть и давненько это было.
Дин лежал на животе на крыше сарая, его язык катался по двери, словно штора на роликах, вверх-вниз, вверх-вниз. Моррис мочился в фонтан, а Дональд Айткенсайд на корточках сидел на траве и ел из бумажного пакета пирожок с мясом.
— Позвони в участок и вызови констебля Делингбоула, — попросила Эл. — Да, и неотложку. Мы ведь не хотим, чтоб потом говорили, что мы сделали все не так. Но предупреди их, чтоб мигалки не включали. Только толпы нам тут не хватало.
Но уроки уже закончились и избежать внимания мамочек, катящих домой в своих минивэнах и внедорожниках, было невозможно. Небольшая толпа вскоре собралась перед «Коллингвудом», гудя шокирующими слухами. Колетт заперла парадную дверь на два оборота и задвинула щеколду. Она задернула шторы на всех окнах, выходящих в сад. Коллега Делингбоула стоял у боковых ворот, сдерживая зевак. Со своего поста на лестничной площадке Колетт видела, как Эван крадется с лестницей и видеокамерой; так что занавески наверху она тоже задернула, но сперва показала ему два пальца, дождавшись, когда его рожа вылезла над подоконником.
— Не успеем мы и глазом моргнуть, как сюда заявятся репортеры, — сказал констебль Делингбоул. — Боже, о боже. Для вас, подружки, наступили нелегкие деньки. Ждите криминалистов. Нам придется опечатать ваш сад. И обыскать дом. Вам есть у кого переночевать сегодня? Может, у соседей?
— Нет, — ответила Эл. — Они считают нас лесбиянками. Так что если нам придется выехать, мы как-нибудь без них разберемся. Но лучше бы обойтись без этого. Видите ли, я работаю на дому.
Дорогу уже запрудили автомобили. Патрульная машина из местного участка стояла на обочине, и помощник Делингбоула пытался разогнать мамочек с малышами. Фургон с кебабами пристроился у детской площадки, и мелюзга, хныкая, тянула к нему матерей.
— Это все вы виноваты, — крикнула Мишель, обращаясь к дому. Она повернулась к соседям. — Если бы они не привадили его, он бы пошел и повесился в каком-нибудь другом месте.
— А теперь, — сказала женщина из «Фробишера», — мы попадем в местные газеты как район, в котором повесился бродяга, и едва ли это поднимет стоимость наших домов.
Внутри, в полутьме, Делингбоул сказал:
— Вы подтверждаете, что были знакомы с бедолагой? Кто-то должен опознать его тело.
— Вы сами можете опознать, — сказала Эл. — Вы ведь тоже знали его? Вы превратили его жизнь в кошмар. Вы раздавили его часы.
Прибывшие криминалисты по пояс увязли в низеньких, пускающих слюни призраках, которые всегда слетаются к месту внезапной или насильственной смерти. Они стояли в этом болоте и ничего не замечали. Они поломали голову над многочисленными следами у сарая, следами не самых обычных ног. Они опустили Марта на землю, а кусок абрикосового полиэстера, на котором он висел, аккуратно убрали в пакет, запечатали и пометили.

— Должно быть, он долго умирал, — сказала Элисон позже той ночью. — У него, у Марта, ничего не было, понимаешь, вообще ничего. У него не было веревки. У него не было крюка в потолке, чтобы повеситься.
Они сидели в темноте, чтобы не привлекать внимания соседей, двигались осторожно, скользили вдоль стен.
— Он вполне мог бы прыгнуть под поезд, — возразила Колетт. — Или шагнуть с крыши «Игрушки Д'Нас», как принято в Уокинге, я читала в газете. Но нет, ему приспичило сделать это именно здесь, чтобы причинить нам как можно больше проблем и неудобств. Мы были единственными, кто проявил к нему доброту, и какова благодарность! Ведь ты купила ему те кроссовки, да?
— И новые часы, — призналась Эл. — Я пыталась сделать доброе дело. И погляди, что из этого вышло.
— Главное — благое намерение, — возразила Колетт. Но тон ее был саркастичен, и — насколько Элисон могла разглядеть в темноте — она выглядела одновременно злой и подавленной.
А привидением Март смотрится куда живее, подумала Эл, когда увидела, как он сидит на заборе. Прокравшись на кухню, она задумалась, не оставить ли ему сэндвичей. Но ведь я, наверное, буду ходить во сне и слопаю их сама. Она не сомневалась, что заметила его краем глаза за дверью подсобки, свежая полоса от веревки багровела на шее.
Позже, когда она выходила из ванной, Моррис остановил ее.
— Думала, мы вышли из строя, а? — спросил он.
— Ты — злобный ублюдок, Моррис, — сказала она. — Ты был злобным, когда был еще жив, а сейчас ты стократ хуже.
— Да ну! — издевался Моррис. — Сбавь обороты! Ты еще противнее, чем твоя чертова мамаша. Мы хотели повеселиться, вот и все. Можно подумать, от парня был какой-то толк на земле. В любом случае, я потолковал с мистером Айткенсайдом, и мы решили, пусть он чистит наши ботинки. Сейчас это делает юный Дин, но, поскольку мистер Айткенсайд обзавелся лишними ногами, Дину не помешает напарник. Надо начинать с самых низов, это правило, знаешь ли. Думаю, он приспособится. Он не глупее, чем Дин был, когда мы вытащили его из сетей на поле для гольфа. Если он приспособится, то лет через пятьдесят, возможно, дослужится до проводника.
— Не жди от меня «спасибо», — сказала Эл.
— Как это на тебя похоже, — бросил Моррис. Его лицо скривилось от злости, он запрыгал по лестничной площадке. — Никакой, мать ее так, благодарности. Ты говоришь, каким я был на земле, ты утверждаешь, я был злобным ублюдком, но где бы ты была, если бы не я? Если б не я, тебя бы искромсали на кусочки. Тебя изуродовали бы. Айткенсайд сказал, она должна научиться уважать нож, и все они сказали, все парни, золотые слова, она должна научиться, и твоя ма сказала, хорошо, можешь ее порезать, только лицо не трогай, клиентам это не по вкусу. Она сказала, я не лезу в ваши дела, джентльмены, но когда она вам надоест, мне придется и дальше торговать ей, нет? И кто ее поддержал? Я. Я встал на ее сторону. Я сказал Айткенсайду, золотые слова, покажи ей, что почем, только не превращай ее, блин, в калеку.
— Но, Моррис, почему они это сделали? — заплакала Эл. — Что я вам всем сделала? Я была ребенком, ради всего святого, кому могло прийти в голову взять нож, искромсать ноги ребенка и оставить на них такие шрамы? — Я, должно быть, орала, подумала она, я, должно быть орала, но я ничего не помню. Я, должно быть, орала, но никто меня не услышал.
— Некому было слышать, — отозвался Моррис. — Для того и нужна пристройка, верно? Для того и нужна пристройка, или сарай, или гараж, или, если не выгорело, хотя бы автоприцеп. Заранее не знаешь, когда понадобится показать какой-нибудь малявке, что почем, или повесить придурка, который действует тебе на нервы.
— Ты мне не ответил, — сказала Эл. Она стояла у него на пути, наставив на него везучие опалы, словно оружие. Он попытался обогнуть ее, но ее аура, хлынув во все стороны, заставила его отступить. Недовольно бормоча, он съежился и скользнул под ковер, но она наступила на него и сказала: — Моррис, если не хочешь потерять работу, придется ответить на пару вопросов. Если не ответишь, я выхожу из игры. Вспомню прошлое и устроюсь в кондитерскую. Или в аптеку, как в прежние времена. Буду драить полы, если придется. Я выйду из игры, и где тогда окажешься ты?
— Пф, — фыркнул Моррис, — ты не запугаешь меня, детка, если ты будешь работать в аптеке, я превращусь в таблетку. Если найдешь работу в кондитерской, я свернусь в сладкий рулет и буду плеваться вареньем в самый неподходящий момент. Если ты попробуешь драить полы, я крикну «плюх!» и выплеснусь из твоего ведра с грязной водой, и тогда тебя уволят. И тогда ты станешь подлизываться ко мне, как когда-то, ах, дядя Моррис, у меня нет карманных денег, ах, дядя Моррис, у меня нет денег на школьные обеды, у меня нет денег на школьную экскурсию. А за моей спиной скулила о том же самом Макартуру и клянчила конфеты у Кита. Слишком уж щедр был Моррис Уоррен. Когда я отправился на тот свет, у меня и пяти шиллингов в кармане не было. Я отправился на тот свет и, уж не знаю как, забрал все долги с собой. — Моррис начал хныкать. — Макартур мне должен. Билл Древкокач мне должен. У меня есть черная книжечка, в которой записано, кто мне должен. Чертовы призраки — скользкие типы, да? Вечно у них отговорки, лишь бы не платить. «Мой карман испарился. Святой, мать его, дух спер мой бумажник». Так что когда я очутился на том свете, они говорят, выворачивай карманы, а когда увидели, что это все мои деньги, то засмеялись, блин. Они сказали, кто не работает, тот не пьет, так-то, старина. Это наше правило. И меня назначили духовным проводником. Сперва мне досталась Айрин Этчеллс, а потом ты. Помогай, Боженька. Я говорю, помогай, Боженька, но на самом деле помощи от этого ублюдка не дождешься. Вот почему я связался с Ником, с Ником есть шансы сделать карьеру. Тебя могут послать на курсы.
— Если тебя повысят, — сказала Эл, — я буду самым счастливым человеком на свете. Мне досталось всего ничего мира и покоя — когда ты был на этих своих курсах.
— Мира и покоя? — взвизгнул Моррис. — Тебе не положено никакого мира и покоя! С твоим-то прошлым? Тебе и десяти лет не было, как на твоей совести оказались мужские яйца.
— Какие еще яйца?! — заорала Элисон.
Через площадку открылась дверь в комнату Колетт. Хозяйка спальни стояла на пороге в футболке, очень бледная и суровая.
— Хватит, — сказала она. — Я больше ни единой ночи не проведу под этой крышей. Как можно жить с женщиной, которая скандалит с людьми, которых я не вижу, и стоит у дверей моей спальни и вопит: «Какие еще яйца?!» Мне этого не вынести.
Элисон потерла лоб. Она не могла пошевелиться.
— Ты права, — признала она. — Но не решай сгоряча.
— Такое поведение просто неприемлемо. Даже по твоим меркам.
Элисон приподняла ногу и отпустила Морриса.
— Хотя бы подожди до утра.
— Не думаю, что ждать до утра безопасно. Я возьму самое необходимое, а потом пришлю кого-нибудь за остальными вещами.
— Кого? — Эл искренне удивилась. — Кого ты пришлешь? Ты не можешь сбежать посреди ночи. Это глупо. Мы должны все обговорить.
— Я ничего тебе не должна. Я построила твое дело с нуля. Без меня это была неуклюжая самодеятельность.
— И я о том же. Ладно тебе, Колетт! Мы столько пережили вместе.
— Что ж, теперь живи сама. Полагаю, с компанией у тебя проблем не будет. Твоей особой компанией.
— У меня есть воспоминания, — сказала Эл. — Ладно. Хорошо.
Она отвернулась. Я не буду тебя больше уламывать, подумала Эл. Она слышала тихие голоса внизу. Похоже, Айткенсайд с дружками пришли и готовят себе пожрать. Колетт закрыла дверь спальни. Эл слышала, как она с кем-то беседует. На секунду она застыла от удивления. Кого это она туда протащила? А потом поняла, что Колетт по мобильному договаривается о своем отъезде.

— Че? — спросил Гэвин. — Кто это? — Он фыркнул, кашлянул, дважды прочистил нос; она как будто позвонила в берлогу медведя, впавшего в спячку.
— Не так уж и поздно, — рявкнула она. — Проснись, Гэвин. Ты не спишь? Ты слушаешь меня? У меня неотложное дело. Ты должен забрать меня отсюда.
— А, — узнал Гэвин, — это ты, Колетт. Как поживаешь?
— Бывало и лучше. Я бы не обратилась к тебе за помощью, но мне надо выбраться отсюда немедленно и где-то перекантоваться, всего одну ночь. Я уже собираю вещи.
Молчание.
— Так, давай разберемся. Ты хочешь, чтобы я приехал туда?
— Да. Прямо сейчас.
— Ты хочешь, чтобы я приехал туда и забрал тебя?
— Мы были женаты. Разве я прошу о многом?
— Да нет, не то чтобы… — Он отошел. Возможно, чтобы посоветоваться с Зоуи? Потом вернулся. — Понимаешь, проблема в машине — ну, она в ремонте.
— Нашел время! — рявкнула она. — Надо было купить маленькую японскую машинку, как у нас. Ни разу еще не подвела.
— Так почему ты не… ну, не сядешь в нее?..
— Потому что она принадлежит ей! Потому что хозяйка — она, а я не хочу споров. Потому что я не хочу, чтобы она или какая-нибудь ее вещь была рядом со мной.
— Ты о толстухе? Ты сбегаешь от нее?
— Слушай, я вызову такси. Просто пусти меня к себе, когда доберусь. Вероятно, это будет не скоро.
— Ладно, у меня есть тачка, — сказал Гэвин. — Я могу приехать. Не вопрос. Только не смейся. В смысле, она ниже моей обычной планки.
— Гэвин, приезжай, умоляю, хоть на палочке верхом.
Она выключила телефон. Прижала ладонь к солнечному сплетению и попыталась дышать медленно и спокойно. Она сидела на краю кровати. В голове мелькали сцены жизни с Эл. Элисон в «Олене и подвязке» в день, когда они встретились: перекладывает пакетики с сахаром и наливает молоко. Элисон в гостинице в Хемел-Хемпстед: примеряет сережки у туалетного столика и перед каждой новой парой протирает мочки ватными шариками, смоченными в водке из мини-бара. Элисон, закутанная в одеяло, в ночь, когда умерла принцесса, стучит зубами на диване в квартире в Уэксхэме. Она стащила сумку со шкафа, запихнула в нее косметичку и пару белья, после чего принялась репетировать свое объяснение Гэвину и всему миру. Бродяга повесился в сарае. Стало душно, и у меня заболела голова. Она топала у моей комнаты и орала: «Какие еще яйца?!» Она рывком застегнула сумку и потащила ее вниз по лестнице. Внезапно она подумала, я не могу явиться к нему в таком виде, а как же Зоуи, на ней, поди, дизайнерское белье, может быть, даже нечто уникальное, созданное другом специально для нее, что-нибудь шифоновое или шелковое — я не хочу, чтобы она увидела меня в трениках, она рассмеется мне в лицо. Колетт побежала обратно, содрала с себя одежду и встала перед раскрытым гардеробом, мучительно размышляя, во что такое нарядиться, чтобы произвести впечатление на модель. Она глянула на часы: сколько времени Гэвину понадобится, чтобы доехать из Уиттона? Дороги, наверное, пустые, подумала она. Она оделась; и не осталась довольна результатом; может, накраситься? Она направилась в ванную, старательно нарисовала два глаза и рот. Снова спустилась по лестнице. Обнаружила, что дрожит, и подумала, что чашка чего-нибудь горячего не помешает. Потянулась было к кухонному выключателю, но отдернула руку. Предполагается, что нас тут нет; соседи думают, что мы уехали. Она подошла к окну кухни и осторожно приподняла жалюзи.
Было половина четвертого, и короткая летняя ночь уже утекала густой дымкой. Вокруг «Балморала» поставили алюминиевое ограждение, и на нем подпрыгивали несколько сорок, точно травя анекдоты. Она услышала за спиной шаги по линолеуму. И едва не завизжала. Эл шла через кухню, грузная, в своей обширной хлопковой ночнушке. Шла медленно, словно ее тащили, как загипнотизированная. Она открыла ящик со столовыми приборами и остановилась, глядя в него и перебирая ножи и вилки.
Вот и все, подумала Колетт. Часть моей жизни подходит к концу; тихое звяканье металла в ящике, щебет птиц, сосредоточенное лицо Элисон. Колетт молча разминулась с Эл. Ей казалось, что она не прошла, а протиснулась мимо нее, словно белая сорочка Эл раздулась, заполнив комнату, и тело Эл разбухло вместе с ней. Колетт услышала вдалеке гул мотора. Моя колесница, подумала она. Может, Гэвин и не идеальный мужчина, но в трудный момент он готов мне помочь. По крайней мере, он жив. По крайней мере, он всего один.

Стоя на кухне, Эл слышала, как парадная дверь закрылась за Колетт. Открылась крышка почтового ящика, на пол упали ключи, крышка захлопнулась. Несколько театрально, подумала Эл, в подобном жесте не было нужды. Она поковыляла к кухонному стулу и села. Не без труда подняла голень и уложила ее на колено другой ноги. Задняя поверхность бедра натянулась и напряглась, пришлось вцепиться в икру, чтобы ступня не соскользнула и не упала обратно на пол. Она сгорбилась, наклонилась вперед. Неудобно; живот зажат, тяжело дышать. Жаль, Кары рядом нет, подумала она, чтобы помочь или хотя бы научить меня правильной технике; она уже должна была получить свой диплом. Придется попросту тереть и надеяться на лучшее, придется самостоятельно отправиться в прошлое, обратно в Олдершот, к собачьим вольерам и чахлым кустам, обратно в болотные воды утробы, а может, и дальше — туда, где еще нет Элисон, а есть лишь место, приготовленное для нее.
Она нащупала подушечки пальцев и нежно, осторожно принялась массировать подошву.

Тринадцать

В какой-то момент надо развернуться и пойти назад, к себе. Иначе прошлое вцепится в загривок, оставив тебя истекать кровью в придорожной канаве. Лучше развернуться и встретить его во всеоружии.
Ноги, кажется, опухли еще больше, чем обычно. Возможно, она слишком сильно массировала их. Или, не исключено, она просто не хочет возвращаться по этой дороге, заново переживать годы отрочества, задушевные беседы с Эмми, счастливые школьные деньки, забавы в детском саду. Она слышит, как Колетт бросает ключи в щель почтового ящика. Назад, назад. Она слышит шум маленькой машинки, взбирающейся по холму на Адмирал-драйв: это Гэвин.
Назад, назад, назад во вчера. Полиция обыскивает дом. Колетт спрашивает, что вы ищете, констебль Делингбоул, вы ведь не думаете, что мы прячем еще один труп? Делингбоул говорит, довольно застенчиво, вы не могли бы больше не называть меня так? Я теперь сержант Делингбоул.
Чудесный дом, говорит женщина-полицейский, осматриваясь. Элисон предлагает ей чаю, а женщина-полицейский отвечает, да что вы, вы пережили такое потрясение, я сама все сделаю.
Эл говорит, вот лимонно-имбирный чай, ромашковый, «Эрл грей» и обычный черный чай, в холодильнике есть лимон и обезжиренное молоко, на верхней полке — сахар, если понадобится. Сержант Делингбоул опускает длинную палку в отверстие измельчителя отходов, вынимает и обнюхивает ее. Обычная процедура, поясняет он. Кстати, у вас чудесные ножи. Мне нравятся японские ножи, а вам? Такие шикарные.
Женщина-полицейский спрашивает, так почем, вы сказали, продают такие дома?
Назад, назад. Ее пальцы прижаты к двери сарая, нащупывают пульс Марта. Она идет по саду к «Балморалу». Колетт жестами показывает, что дверь заперта. Она стоит у раковины и вытирает пролитую воду. Чайник кипит. В окне возникает лицо Мишель. Назад, назад. Они закрывают дверь дома миссис Этчеллс. Что посеешь, то и пожнешь. Она держит листок бумаги с горелой отметиной. Она засунула голову в гардероб и вдыхает камфару, фиалки и слабый запах тела, неподвластный годам. Мне всегда говорили, если кто спросит, тебе шестнадцать, ясно? События моей жизни никак не привязаны к возрасту. Я толком не знаю, сколько мне лет.
С каждым шагом назад она отодвигает что-то легкое, эластичное, цепляющееся. Это занавес кожи. С каждым шагом тело заявляет о себе. Уши слышат журчание и плеск крови и лимфы. Глаза обратились внутрь и глядят в черный студень ее собственных мыслей. Дверь в ее горле открывается и закрывается; но никто не входит. Она не всматривается в треугольную тень за дверью. Она знает, в ней может таиться мертвец.
Она слышит стук: кто-то стучит костяшками по стеклу. «Это вы, мистер Фокс?» — спрашивает она. Она всегда добавляет «мистер» — когда вспоминает. Мужчины смеются, блин, да скажи ты ей, Эмми, скажи ей, что вежливость гроша ломаного не стоит.
Какой-то шум. Похоже на звон бьющейся посуды и грохот падающего стула. Дверь в ее сознании открывается, и поначалу, первые несколько секунд, никто не входит. Она ждет, затаив дыхание. Может быть, это Киф, а может быть, Моррис Уоррен, а может, их приятель Макартур, который всегда подмигивает ей при встрече.
Но в дверь вваливается ма, с трудом держась на ногах.
— Ого! — произносит она. — Наверное, мои новые таблетки. Красные, вот какие. Красные, необычно, правда? Я ему говорю в аптеке, а это точно те таблетки? А он говорит, милый оттенок, говорит он, не красный, какой же он красный. Он скорее карминный.
— Ма, — спрашивает она, — Донни Айткенсайд оставил тебе деньжат, когда ушел утром? Потому что, помнишь тот волшебный шиллинг, который мы опускали в газовый счетчик? Он забрал его с собой.
— Донни? Ушел? — удивляется мать.
— Да, — подтверждает она, — прокрался вниз по лестнице с ботинками в руках и забрал наш шиллинг на газ. Я подумала, может, он взял его на сдачу.
— О чем, ради Христа, говорит эта девочка, Глория?
— Без этого шиллинга нам придется платить за газ настоящими деньгами. На улице холодно, и я еще не завтракала.
— Донни? Ушел? — повторяет мать.
— И если он не заплатил тебе, у нас нет денег на мой обед.
— А кто позволил тебе называть его Донни, ты, выпендрежница мелкая? Когда я была маленькой, за такой разговор могли устроить черт знает что такое.
Она говорит, зачем устраивать? У нас и так, блин, черт знает что такое каждый день. Ма говорит, вот, опять ты за свое, не удивлюсь, если он выпорет тебя, и, будь уверена, удерживать я его не стану. И, стукнув кулаком по деревянной сушилке для посуды, ма смакует подробности того, что они сделают, что они сделают и чего — нет, как они будут бить ее, пока она не превратится в медузу и не поползет в школу на брюхе; тогда Эл начинает выть, рыдать и спрашивать, но что же мне есть на завтрак? А ма отвечает, кукурузные хлопья, коли газа нет, а она возражает, но ведь молока нет, а ма парирует, че, блин, я черно-белая, че ли, я, че, блин, на лугу, че ли, стою, с чего ты, блин, взяла, что я гребаная корова?
Этим все и кончается. Неизбежно. Эмми падает, утомленная собственной тирадой. Эл идет в школу на пустой желудок. На уроке изучают Священное Писание, и ее выставляют в коридор. Она просто стоит там, ничего плохого не делает. Ее замечает директор. «Снова ты!» — ревет он. Она опускает тайные отвороты, мембраны, закрывающие уши, и смотрит, как он жестикулирует и яростно морщит лоб. На перемене Тахира покупает ей пакетик чипсов. Она надеется, что ее накормят школьным обедом в долг, но у нее нет талона, и ей дают от ворот поворот. Она говорит, собаки съели мой талон, но они смеются. Ли дает ей восьмушку сэндвича с белковой пастой. По дороге домой она смотрит под ноги, ищет на тротуаре волшебный шиллинг — или настоящую денежку, или булавку. Только ей кажется, что она углядела булавку, как — бац! — натыкается прямо на Макартура. Здрасте, мистер Макартур, говорит она. Вы приманили удачу. Он подозрительно смотрит на нее. Он говорит, твоя мать считает, тебе надо преподать урок. Он протягивает руку, хватает ее за правый сосок и выкручивает его. Она кричит. Номер раз, говорит он, хочешь, я проделаю это и со вторым? Он подмигивает ей.

Солнце встает над Адмирал-драйв. Осмелится она поднять жалюзи? Она окоченела, и только ступни ее горят. Она хромает на кухню. На секунду замирает у газовых конфорок, думает, как же я зажгу их, ведь Айткенсайд унес наш шиллинг? Потом нажимает кнопку, и вспыхивает голубое пламя. Она наливает молоко в кастрюлю и ставит ее на огонь.
Звонит телефон. Это, должно быть, Колетт, думает она, решила вернуться. Встроенные часы в плите мерцают зеленым, освещая кухонные плитки и рыбок на бордюре, подсвечивая их скользкую чешую. Не глупи, говорит она себе, Колетт вряд ли успела даже доехать до Уиттона. Она думала, прошло куда больше времени: годы. Она стоит, греет замерзшие ладони над кастрюлей и ждет, пока сработает автоответчик. Приветствие, затем щелчок. Она думает, это соседи, пытаются обмануть меня, подловить; хотят проверить, дома ли я.
Она осторожно поднимает жалюзи. Облака густые и темно-серые, словно дым от пожара. Луна ныряет в них, и они проглатывают луну. Загривок ноет от напряжения, на грани слуха возникает слабый высокий звук, словно ночные птицы поют в тропическом лесу — или Бог царапает ногтем по стеклу. Звук прерывистый, пульсирующий. Кажется, будто что-то — струна, проволока — натянуто до предела. Она снова опускает жалюзи, медленно, и с каждым дюймом годы шелухой облетают с нее, вот она снова стоит на кухне в Олдершоте, ей двенадцать или тринадцать лет, но если кто спросит, ей шестнадцать, конечно.

— Ма, — спрашивает она, — это правда, что ты сбежала с цирком?
— Ах, цирк, там было ужасно забавно! — Ма навеселе от трех крепких лагеров. — Твой дядя Моррис работал в том цирке, он пилил девок пополам. Хотел и меня распилить, но я сказала, хрен тебе, Моррис.
— А Глорию?
— Глорию они пилили, да. Ее кто угодно мог пилить. Она была девицей определенного сорта.
— Не знаю, что это за сорт такой. Что еще за сорт девушек, которые позволяют пилить себя пополам.
— Все ты знаешь, — говорит ма, как будто побуждая вспомнить. — Они вечно на тебе тренировались. Моррис старался не забывать своего искусства. Говорил, никогда не знаешь, когда старые трюки пригодятся, а ну как если снова придется взяться за дело. Я тысячу раз видела твою верхнюю половину в подсобке, а нижнюю — в комнате. Я видела твою левую половину на заднем дворе, в сарае, а правая в это время была бог знает где. Я говорю Моррису, надеюсь, ты знаешь, что делаешь, не забудь слепить ее обратно, прежде чем уйдешь.
Мать отхлебывает пива из банки. Откидывается назад.
— Курнуть не найдется? — спрашивает она.
— Да, — отвечает Эл, — где-то завалялись сигареты, стянула для тебя.
— Хорошая девочка, — говорит ма, — заботливая. В смысле, некоторые дети таскают одни конфеты, только о себе и думают. А ты — хорошая девочка. Эли, иногда мы ссоримся, потом миримся, но это нормальные отношения матери и дочери. Мы похожи, понимаешь. Вот почему мы не всегда ладим. Когда я говорю «похожи», я не имею в виду, что внешне, конечно, да и умом тебе со мной не тягаться, видишь ли, в школе я все на лету схватывала, да и весила не больше, чем птичка, в то время как ты, ну, ты не семи пядей во лбу, и ничего тут не поделаешь, дорогая, а что до твоего размера, не секрет, что некоторым мужиками нравится как раз такой тип, Макартуру например. Когда он заплатил за тебя, он сказал, Эмми, хорошо, что ты не продаешь ее на вес.
— Макартур так сказал? — переспрашивает она.
Ма вздыхает, веки ее дрожат.
— Эл, — говорит она, — принеси мне новую красную таблетку. Ну, каминную. Принесешь?

Какой это год? Эл проводит рукой по телу. Груди уже есть или только намеки на них? Бессмысленно щупать собственную плоть в поисках точного ответа — ты его не получишь. Она заваривает горячим молоком чайную ложку растворимого кофе. Она слишком слаба, чтобы сделать что-то еще, поэтому сидит не шевелясь.

— Они испаряли тебя, — говорит Эмми. — Для смеха. Иногда тебя не было с полчаса. Я говорила тогда, эй, Моррис, а где же Элисон? Ты испарил мою единственную дочь. Если она не вернется, я подам на тебя в суд.
— И что? — спрашивает она. — Я возвращалась?
— О да. А то я и вправду подала бы на него в суд. Засадила бы за решетку. И Моррис это знал. На тебя была завязана куча денег. Проблема в том, что я не могла толком вести счета.
— У тебя не было счетов. У тебя была ваза.
— Я не могла толком вести вазу. Боб Фокс все время запускал в нее лапу. А потом парни начали спорить, кто первый тобой займется. Макартур заплатил за тебя, но бац! Понимаешь, я одолжила денег у Морриса Уоррена. Моррис сказал, должок — это важнее, чем деньги на бочке. И он все время повторял, мне должны то, мне должны се.
— И с тех пор не изменился, — говорит Эл.
— В любом случае, потом в игру вступил Кит Кэпстик, прежде чем кто-нибудь из них успел сделать дело, и заявил, что ты набросилась на него после той истории с псом. Тем, кто не видел, как пес ворвался в дом, тем, кто не видел этого своими глазами, тем не понять, как ты вела себя с Китом, как вешалась на него, целовала и всякое такое. Ну и начались споры. Они устроили драку на троих. Сперва дрались Макартур с Китом, ну и Макартур врезал ему как следует.
— Но Моррис, он совсем не изменился. Кит Кэпстик должен мне денег, Мак должен мне — он сказал, Билл Древкокач должен ему, я никогда не понимала, как это он умудрился провернуть, наверное, на скачках играли. Мужики никогда не взрослеют. Моррис говорил, пусть меня похоронят с черной книжечкой, в которой написано, кто сколько мне должен, я не успокоюсь, пока не получу свои деньги назад, живой или мертвый.
— Жаль, я этого не знала, — говорит Элисон. — Если б я знала, что ему нужно всего лишь вернуть долги, то сама выписала бы ему чек.
— А Айткенсайд, — говорит ма, — следил за всем этим делом. Господи, спасибо тебе за Донни Айткенсайда. Он, типа, давал мне советы. В конце концов, на что жить, если предлагаешь все удовольствия сразу за какой-то шиллинг? Я даже одолжила тебе свою ночнушку, и где благодарность?
— Ты сказала, я была хорошей девочкой.
— Когда?
— Недавно.
— Я передумала, — мрачно сообщила Эм.

Кофе остыл, она вскинула голову на тук-тук-тук. Мистер Фокс, это вы? А ваши друзья с вами? Щелчок за щелчком она поднимает кухонные жалюзи. Заря: яркий свет, черная грозовая полоса через все небо, сыплется град. Каждое лето нового тысячелетия повторялось одно и то же: липкие, чудовищно жаркие дни, истощающие силу воли. Она касается пальцами лба: кожа влажная; но она не понимает, жарко ей или холодно. Ей нужно выпить чего-нибудь горячего, чтобы изгнать поселившуюся глубоко внутри дрожь. Я могу попробовать еще раз, думает она, с кипятком и пакетиком чая. Вернется ли полиция? Она слышит монотонное завывание хора соседей — ВОН ВОН ВОН — далекое крещендо.

— Мать моя, — сказала Колетт. — Откуда у тебя эта развалюха? Из парка аттракционов стянул?
— В мастерской одолжили. Это только на время. И бесплатно. — Гэвин смотрел на нее уголком глаза. — Устала ты, похоже, — сообщил он.
— Устала, — повторила она. — Вымоталась.
— Без сил, — предложил вариант Гэвин.
— Слушай, я понимаю, что причиняю тебе неудобства. Обещаю, я не буду мешать. Мне надо всего-то пару часов поспать, чтобы прийти в себя. Я скоро приведу свою жизнь в порядок. Я вовсе не без гроша, мне просто надо понять, как развязаться с Элисон. Может, придется поговорить с адвокатом.
— Вот как. У нее проблемы?
— Да.
— Мелкие фирмы постоянно разоряются, — сообщил Гэвин. — Их душат налогами. Говорят, никакого экономического спада нет, но что-то я сомневаюсь.
— А ты как, выправился?
— Договорная работа. Хватаюсь за все подходящее. То здесь, то там. По мере необходимости.
— Еле сводишь концы с концами, — поняла она.
Какое-то время они ехали молча. За окном мелькали просыпающиеся пригороды.
— А как там Зоуи? — спросила Колетт. — Что она подумает, если я заявлюсь вот так?
— Она поймет. Она знает, что у нас были отношения.
— Отношения? Вот как ты это называешь.
— Брак — это отношения, разве нет? В смысле, разве ты не имеешь отношения к своей жене?
— У нее нет повода для ревности. Я ясно дам ей это понять. Так что не беспокойся. Просто кризис. Это временно, и точка. Я ей все объясню. Скоро я уберусь с ее пути.

— В общем, — говорит ма, — Глория как-то раз позволила распилить себя на слишком много частей. И им надо было как-то от нее избавиться, понятное дело. Все случилось далеко от дома, вот что самое неудобное. Им пришлось привезти ее обратно как груз. Но потом псы ловко управились с ней, а? А Пит сказал, следи теперь за этими псами, Кит, человечье мясо пришлось им по вкусу. И оказался прав, разумеется. Пес ведь кинулся на тебя. А в другой раз дочиста вылизал миску, куда ты ему бросила кусок Кита.
Она выходит из дома, юная Элисон, она выходит из дома в Олдершоте, пинком открывает заднюю дверь, разбухшую от сырости. Макартур видит, как она уходит. И подмигивает ей. В тот день шел дождь, Элисон направляется к гаражам, и земля проседает под ее ногами.
— Где пустыри, там и сараи, — говорит Эмми. — Это логично. Там парни хранили свои краденые сигареты и выпивку, да, выпивку они туда ящиками таскали. Ой, кажется, я проболталась, хорошо, что Макартура нет поблизости, он как-то раз отлупил меня, пожалуйста, не говори ребятам, что это я сказала тебе…
— Я не полиция, — перебивает Эл.
— Полиция? Ха-ха. Да она вся в доле, только не говори об этом Макартуру, а то он мне фонарь под глаз поставит и зубы выбьет, правда, у меня и так нет зубов, но десны тоже жалко. Полиция приходила, спрашивала меня, где Макартур, не знаете ли вы цыгана по имени Пит, они придуривались, никого они не искали, на самом деле они хотели одного — свернутые в трубочку пять фунтов в карман рубашки да стакан виски с лимонадом, а если я не могла угодить им, поскольку истратила все деньги, а ты выпила лимонад, они говорили, ну ладно, миссис Читэм, ну ладно, придется вам полежать на спине, а потом мы уйдем.
Она проходит мимо фургона, юная Элисон, фургона, в котором Глория покоится по частям, мимо собачьего вольера, где дремлют Гарри, Блайто и Серена, мимо пустых курятников, где все цыплята дохлые, потому что Цыган Пит посворачивал им шеи. Мимо автоприцепа с затемненными окнами — в сарай, где она лежит и ревет. Она заглядывает внутрь, она видит себя, истекающую кровью на подложенных ими газетах — так гигиеничнее, говорит Айткенсайд, их можно сжечь, когда кровь свернется.
Айткенсайд говорит, лучше не ходи в школу, пока не подживет. Мы не хотим, чтоб они лезли не в свое дело. Если тебя вдруг спросят, отвечай, что хотела перепрыгнуть через колючую проволоку, идет? Скажи, что скакала через битое стекло.
Она лежит, стонет и мечется. Ее перевернули на спину. Она кричит: если кто спросит, мне шестнадцать, ясно? Нет, офицер, сэр, мамочки нету дома. Нет, сэр, я никогда не видела этого мужчину. Нет, сэр, этого мужчину я тоже не знаю. Нет, сэр, разумеется, я никогда не видела голову в ванне, но если увижу, непременно приду в участок и скажу вам.
Он слышит, как мужчины говорят, мы обещали преподать ей урок, вот она его и получила.

Снова телефон. Она не ответит. Она опустила жалюзи в кухне на случай, если, несмотря на новые замки, вставленные полицией, соседи так разъярились, что перелезут через боковые ворота. Колетт была права, думает она, от тех ворот нет никакого проку, но вряд ли она всерьез предлагала пустить поверху колючую проволоку.
Она поднимается наверх. Дверь спальни Колетт открыта. В комнате, как и следовало ожидать, чистота и порядок. Перед отъездом Колетт сняла постельное белье. Она поднимает крышку бельевой корзины. Колетт запихала в нее грязные простыни; Эл ворошит их, но больше ничего не находит, ни единой вещи Колетт. Она открывает шкаф. Наряды Колетт похожи на призраков.
Они в Виндзоре, в «Олене и подвязке». Лето, они моложе на семь лет, целая эпоха прошла. Они пьют кофе. Она играет с бумажными пакетиками сахара. Она говорит Колетт, мужчина с именем на «м» войдет в вашу жизнь.

В Уиттоне рука Колетт тянется в темноту общего коридора; безошибочно она находит выключатель у подножия лестницы. Словно я никуда и не уезжала, думает она. Говорят, за семь лет обновляются все клетки тела; она огляделась по сторонам и отметила, что о масляной краске этого не скажешь.
Она раньше Гэвина поднялась к своей бывшей двери. Он обогнул ее, чтобы вставить ключ в замок; его тело касается ее тела, его рука касается ее плеча.
— Извини, — говорит она. Она подается в сторону, съеживается, обхватывает себя руками.
— Нет-нет, это я виноват, — возражает он.
Затаив дыхание, она входит. Принадлежит ли Зоуи, подобно Элисон, к тем людям, которые заполняют комнаты своим ароматом, к людям, которые словно бы здесь, даже когда их нет, которые опрыскивают простыни розовой или лавандовой водой и жгут дорогие масла в каждой комнате? Она стоит, принюхивается. Но воздух безжизненный, немного затхлый. Если бы утро не было таким сырым, она бы поспешила открыть все окна.
Она ставит сумку и вопросительно поворачивается к Гэвину.
— Разве я не сказал? Ее нет.
— А-а. У нее сессия?
— Сессия? — удивляется Гэвин. — Ты о чем?
— Мне казалось, она модель?
— Ах, фотосессия. Понятно. А я подумал, ты решила, что она студентка.
— Так она на съемках?
— Возможно, — рассудительно кивает Гэвин.
Она заметила, что он сложил свои автомобильные журналы на низенький столик очень аккуратной стопкой. Помимо этого, в комнате практически ничего не изменилось. Я думала, он сделал ремонт, за столько-то лет, сказала она себе. Я думала, она захочет переделать все по-своему. Я думала, она выбросит все мое барахло — все, что я выбирала, — и обновит интерьер. Слезы защипали глаза. Она почувствовала бы себя одинокой, ненужной, если бы вернулась и увидела, что все изменилось; но то, что все осталось по-прежнему, заставило ее ощутить нечто вроде… тщетности.
— Наверное, тебе надо в ванную, Гэв, — сказала она. — Тебе скоро на работу.
— Да нет. Сегодня могу поработать дома. Убедиться, что с тобой все в порядке. Можем попозже сходить пообедать, если захочешь. Или прогуляться по парку.
Она остолбенела.
— Что-что, Гэвин? Ты сказал, прогуляться по парку?
— Я забыл, что ты любишь, — сказал он, переминаясь с ноги на ногу.

В углу спальни Колетт, где воздух бурлит и сгущается, встает маленькая леди в розовом фетре, которую Эл не видела с детства.
— Ах, кто призвал меня обратно? — спрашивает миссис Макгиббет.
— Я, Элисон, — признается она. — Мне нужна ваша помощь.
Миссис Макгиббет топчется на одном месте, словно ей не по себе.
— Вы еще ищете своего мальчика, Брендана? Если поможете мне, клянусь, я найду его для вас.
Слеза выползает из глаза миссис Макгиббет и медленно катится по ее пергаментной щеке. Возле ее левой ступни немедленно материализуется игрушечная машинка. Элисон не решается поднять ее, взять в руки. Она не любит аппорты. Начнешь с ними возиться — и какой-нибудь шутник непременно попробует протащить рояль с того света, изо всех сил дергая кривую пространства-времени, вытирая ботинки о твой ковер и выкрикивая: «Нет! Черт! Немного левее, осторожно, не уроните на нее!» Ребенком она, конечно, играла с машинками Брендана. Но в те дни она не знала, как одно цепляется за другое.
— Не знаю, сколько дверей я обошла, — говорит миссис Макгиббет. — Я скиталась по улицам. Я побывала у каждого медиума и ясновидца отсель до Абердина, я заходила в их церкви, хотя мой священник и говорил мне, что я не должна. Но ни следа Брендана с тех пор, как циркачи засунули его в ящик. Он говорил: «Мам, разве все мальчики на свете не мечтают стать циркачами, разве у моей сестры Глории нет платья с блестками? Такого платья никто в этих краях не видывал». И это было правдой. А я не хотела объяснять ему истинной природы ее ремесла. Так что его взяли на должность мальчика из ящика.
— Его положили в ящик?
— И обвязали цепью. Мальчик исчезнет из ящика, сказали они. Барабанная дробь. Зрители сгорают от любопытства. Затаили дыхание. Ящик раскачивается. А потом ничего. Он перестает раскачиваться. Приходит тот человек, Макартур, и пинает ящик: эй, мальчик!
— Макартур был в цирке?
— Макартур был везде. Он был в армии. Он был в тюрьме. Он знал все о лошадях, о драках и о ящиках. И он пришел и пнул ящик. Но бедный Брендан даже не пискнул, а ящик не сдвинулся ни на дюйм. И упала мертвая тишина. Они смотрят друг на друга в недоумении. Айткенсайд говорит, Моррис, такое уже прежде бывало? Кит Кэпстик говорит, давайте лучше откроем его, парни. Моррис Уоррен против, он боится испортить свой хитроумный ящик, но они возвращаются с ломом и гвоздодером. Они вытаскивают гвозди и срывают крышку. Но когда они открывают ящик, моего бедного сыночка Брендана в нем нет.
— Какая ужасная история, миссис Макгиббет. Они вызвали полицию?
— Полицию? Они? Да их бы на смех подняли. Полиция лучше всех умеет проделывать фокусы с ящиками. Всем народам известно, что те, кто перешел дорогу полиции, исчезают.
— Вы правы, — согласилась Элисон. — Достаточно посмотреть новости по телевизору.
— Я бы помогла тебе, — говорит маленькая леди, — вспомнить и вообще, но я уверена, приличным людям негоже болтать о глазе Макартура. Уверена, я не смотрела, хотя, помнится мне, этот человек, Макартур, лежал, пьяный как сапожник, на диване твоей мамочки, может быть, я приподняла его голову и проверила, нет ли под подушкой Брендана, но впал ли он обратно в свой ступор, я что-то не помню. А потом человек по имени Кэпстик тоже мертвецки напился и упал под стол, уверена, я была слишком занята, чтобы заметить это. И я совершенно не помню, как ты наклонилась над этими подонками и похлопала их по карманам, вдруг шиллинг выкатится, поскольку я не знала ни где находится магазин, ни на какие конфеты ты предпочтешь его потратить. После чего кто-то, возможно, проревел: «чертова ворюга», впрочем, я не уверена, что это было не «чертов шоферюга», поскольку не могу сказать, чтоб я обращала какое-то внимание — и ты ведь не обмолвишься им, правда, что это я, Макгиббет, ровным счетом ничего об этом не рассказала, поскольку я смертельно боюсь бесов? Уверена, что вовсе не видела маленькую девочку с ножницами в ладошке, которая отрезала мужчине интимные части тела. Я уверена, что была слишком занята собственными делами, чтобы разглядеть, что именно у тебя в руке, вилка или все-таки нож, и торчит ли у тебя из кармана ложка, и щетинится ли рот булавками. Я уверена, что не заметила бы, если бы ты несла вязальную спицу, поскольку в доме было несколько спиц, но не сомневаюсь, что была слишком занята поисками своего мальчика, Брендана, чтобы знать, открыла ли ты ящик и достала ли из него спицу. И я бы не сказала, что видела, как ты спускаешься в сад покормить псов, о нет. Если бы я не заглядывала под мебель, как привыкла, я бы, возможно, увидела улыбку на твоем лице и миску в твоих руках, по которым текли ручейки крови. А лет тебе было, в чем я не могу поклясться, не более восьми, ну, может, девяти или десяти. И я в жизни не видела, как парень по имени Кэпстик выбежал из дома и скорчился на земле, вереща, «скорую», «скорую»! Не видела я и того, как Моррис, чтоб его черти взяли, Уоррен и тот, другой проклятый ублюдок, сомневаюсь, чтоб его звали Айткенсайд, мигом примчались к нему. Я не заметила, как они оттащили Кэпстика под мышки и плюхнули его в ванну, которая стояла на дороге перед домом твоей матери. Потом было довольно много воплей, но район у вас тот еще, поэтому я бы не сказала, что он орал на всю улицу, где мои яйца, найдите каких-нибудь хренов, которые смогут пришить мне яйца, прошу прощения, но именно так он и мог выразиться в тот миг, если бы я хоть что-то расслышала в таком шуме. А Моррис Уоррен что-то произнес в ответ, осмелюсь сказать, но я бы не хотела повторять тебе его слова, а именно, слишком поздно, мне очень жаль, сынок, но твои яйца сожрали собаки, и обратно их никто не пришьет, потому что псы их проглотили, мне кажется, их уже никто не пришьет, потому что псы их сжевали, проглотили и вылизали миски дочиста. И он, Моррис Уоррен, как мне показалось, не удержался от шутки, потому как он сказал Кэпстику, что нечего тому было развлекаться с тобой задарма, вот она тебе и отплатила, сказал он, видишь, как оно вышло, маленькая девочка сама тебе отплатила за то, что ты был грязным ублюдком.
Я отплатила ему, подумала Элисон. По крайней мере, я отплатила одному из бесов. Или двум?
— Миссис Макгиббет, — настаивала она, — продолжайте.
— Уверена, — сказала миссис Макгиббет, — я никогда не слышала, как Моррис Уоррен перестал смеяться. Я так и не заглянула в собачью миску полюбопытствовать, что они едят, потому что стоит подойти к ним поближе — и тебе ногу оттяпают. Поэтому я не могла заметить, как глаз Макартура плюхнулся из ложки в миску, — конечно, я могла лишь вообразить это, потому что подобного просто не могло произойти. А если бы ты, крошка, совсем еще ребенок восьми, девяти, десяти лет, крикнула: «Попробуй-ка теперь подмигни мне, чертов ублюдок!» — то я бы ничего не услышала, потому что как раз в тот момент искала в буфете Брендана. И если мистер Дональд Айткенсайд в панике убежал по дороге, то я этого не видела. Не говоря уж том, как парень, которого они звали Цыган Пит, запрыгнул в свой фургон и с воплями рванул во все стороны сразу.

Эл идет по дороге. Ей восемь, девять, десять лет. У нее снова нет купальника, или спортивной обуви, или еще чего-то необходимого для школы. Ли и Тахира идут сразу за ней, потом Кэтрин Таттерсолл. Она оглядывается назад, потому что Кэтрин отстает, и вдруг видит, как по тротуару катится глаз Макартура.
— Смотрите, — говорит она, а они переспрашивают, на что смотреть? Она показывает. — Туда смотрите, — говорит она, — вон туда.
Кэтрин наступает прямо на глаз Макартура и размазывает его по земле.
— Фу-у-у-у! — говорит Эл и отводит глаза.
— Что с тобой, Эл? — спрашивает Кэтрин.
Эл оборачивается и видит, что желе уже сложилось обратно в идеальную сферу и глаз Макартура продолжает катиться за ними.

Однажды в школу он попал и в класс за ней проник.
Смеются все: урок сорвал тот глазик-ученик.

Вечер. Она возвращается домой из школы. На углу кривой коротышка по имени Моррис Уоррен прислонился к стене. Проваливай, говорит она почти неслышно. Она подходит к нему все ближе, она ждет, что он вытянет руки и схватит ее за грудь, как привык. Эл готовится отпрянуть: она тоже привыкла.
Но сегодня он не лапает ее. Он только смотрит; смотрит и сползает по стене. Словно искалеченные ноги не держат его; он хватается за стену в поисках опоры, и когда открывает рот, в его голосе звучит крайнее изумление. Он говорит:
— Отрезала ему яйца — круто! Но выколоть парню глаз? Никогда о таком не слыхал.

Она влетает в дом, косо глянув на грязную ванну и подумав, надо бы ее почистить, а то паршиво выглядит. Только она ступает на порог, как налетает Эмми:
— Я видела глаз Макартура в ложке, я видела глаз Макартура на вилке.
— Который?
— Я видела, как ты стояла там с вязальной спицей в руке, юная леди. Он не заслужил этого. Он делал ровно то же самое, что и все мужчины. Ты вешалась на Кэпстика, когда он оттащил от тебя пса, но потом ты стала вешаться на Макартура, когда он покупал тебе конфеты. И что он должен был думать? Он говорил, Эмми, кого ты воспитала, она сделает все, что угодно, за коробку изюма в шоколаде.

Эл сидит на кухне, своей кухне на Адмирал-драйв. Она стала старше и — внезапно — мудрее, она спрашивает пустоту:
— Ма, кто мой отец?
— Отвяжись уже наконец! — возмущается Эмми.
— Я не могу успокоиться, пока не узнаю, — говорит она. — И наверное, не смогу, даже когда узнаю.
— Тогда спроси себя, на кой тебе это нужно, — советует Эмми. — Не знаю, девочка. Я сказала бы тебе, если б знала. Но им может оказаться любой из них и еще шесть других парней. Ты не видишь, кто это, потому что они всегда натягивают тебе на лицо одеяло.

Назад, назад, назад. Она в Олдершоте. Темнеет, очень быстро темнеет. Мужчины тащат какой-то сверток. Они передают его друг другу. Он мягкий, размером с куклу, спеленатый. Она отдергивает одеяло и в его складках видит мертвенно-бледное, восковое, с плотно закрытыми глазами свое собственное лицо.
И снова назад, назад и назад, пока она не становится все меньше и меньше, она разучивается ходить, разучивается говорить — к первому крику, первому вздоху — к вязальной спице, что колет ее череп и впускает свет.

В Уиттоне Колетт открыла гардероб.
— А где вещи Зоуи? Вряд ли она забрала все с собой в поездку?
Какая жалость. Она предвкушала, как будет примерять ее наряды, когда Гэвин уйдет на работу. Она надеялась, что он свалит и даст ей всласть покопаться во всех ящиках и шкафах, вместо того чтобы робко маячить у нее за спиной и вздыхать.

Назад и назад. Пауза, заполненная мраком, все чувства съежились, иссякли. Эл ничего не слышит и не видит. Мир не имеет ни запаха, ни вкуса. Она — клетка, точка. Она уменьшается и исчезает. Она за точкой. Она там, откуда берутся все точки. И продолжает двигаться назад.
Вечереет, Эл плетется домой. Сумерки. Она должна сделать это до темноты. Грязь коркой засохла на ее ногах, она ступает по глубоким колеям. Ее одежда, сшитая словно из мешковины — а может, и прямо из мешков, — заскорузлая от дневного пота, натирает узловатые шрамы на теле. Она тяжело дышит. В боку колет. Она останавливается и горстями пьет воду из канавы. Она сидит там на корточках, пока не восходит луна.

На кухне Колетт открывала шкафчики и критически озирала скудные запасы. Зоуи, подумала она, из тех, кто питается воздухом, и не намерена утруждать себя готовкой для Гэвина; большая ошибка, ведь стоит предоставить его самому себе, и он вернется к жареным окорочкам. Не успеешь оглянуться, как рубашки перестанут на нем сходиться.
Она открыла холодильник, порылась на полках. И не нашла ничего соблазнительного: полпачки жирного стерилизованного молока, несколько яиц в колбасном фарше, кусок засохшего оранжевого сыра и три маленьких почерневших банана.
— Неужели Зоуи никто не говорил, — заметила она, — что бананы нельзя хранить в холодильнике?
— Чувствуй себя как дома, — предложил Гэвин.
— Что?
— Загляни во все шкафы, чего стесняться? Сунь нос в посудомойку. Не стесняйся. И стиральную машину тоже открой.
— Ну разве что она пуста, — сказала она. — Я только закину в нее одну-две вещички, что взяла с собой. Не люблю бросать грязное белье.
Колетт направилась в гостиную за своей сумкой. Гэвин потащился следом.
— Стало быть, ты не собираешься возвращаться?
— Ни в коем случае. Гэвин, извини, ты не мог бы отойти?
— Пардон. — Он шагнул в сторону. — А ты не будешь по ней скучать? По своей подруге?
— Я буду скучать по своим доходам. Но не беспокойся. Как-нибудь разберусь. Я собираюсь обзвонить несколько агентств чуть попозже.
— Сейчас затишье, — предупредил Гэвин.
— А у тебя на работе ничего подходящего нет?
— На работе? Не знаю.
Она уставилась на него, слегка выпучив белесые глаза.
— Гэвин — поправь меня, если я не права. — Она присела на корточки и открыла сумку. — Я буду недалека от истины, если скажу, что ты по-прежнему без работы?
Он кивнул.
Она вытянула грязное белье.
— И я буду недалека от истины, если скажу, что ты выдумал Зоуи?
Он отвернулся.
— И что то ржавое корыто на самом деле и есть твоя машина?
Черт, подумала она, как это на него похоже, его больше волнует машина, чем все остальное, вместе взятое. Гэвин стоял и чесал затылок. Она прошла мимо него и отнесла вещи на кухню.
— Это временно, — сказал он. — Я продал машину и купил подешевле. Но теперь ты вернулась…
— Вернулась? — холодно переспросила Колетт. Она наклонилась и достала серый носок из стиральной машины. Это был шерстяной носок, из тех, что штопают; с протертой пяткой. — И когда ты собирался сказать мне, что Зоуи не существует?
— Я думал, ты сама догадаешься. Так оно и вышло. Я должен был что-то выдумать! Ты же соловьем заливалась о Дине и остальных. Дин то, Донни се. Я должен был что-то выдумать.
— Чтобы заставить меня ревновать?
— Да. Наверное.
— Насколько я помню, я всего раз упомянула Дина.
— Он тебя кадрит, да?
— Нет, — ответила она. — Он умер.
— Боже! Серьезно? Не шутишь?
Она покачала головой.
— Несчастный случай, да?
— Вероятно.
— Вы перестали общаться? Я рад, что он умер. Наверное, я не должен был это говорить. Но сказал.
Она фыркнула.
— Он ничего для меня не значил.
— В смысле, надеюсь, он не очень страдал. Типа того.
— Гэвин, это твой носок?
— Что? — спросил он. — Этот? Нет. Впервые его вижу. Так чем все кончилось с той спиритической ерундой, ты решила на нее забить?
— О да. С этим покончено. — Она подняла носок и изучила его. — Ты такие не носишь. Ужасная серая дрянь. Похоже на раздавленную крысу. — Она нахмурилась. Где-то она уже видела пару этого носка, но не могла вспомнить где.
— Колетт… послушай… я не должен был тебе лгать.
— Все в порядке. — Она подумала, я тебе тоже наврала. Потом, чтобы не показалось, что она простила его слишком охотно, добавила: — Ничего другого я и не ожидала.
— Не могу поверить, что прошло семь лет. После нашего разрыва.
— Нет, действительно семь. Около того. Мы разошлись в то лето, когда погибла Диана. — Она бродила по кухне, трогая пальцем липкие стены. — Пожалуй, прошло шесть лет и триста шестьдесят четыре дня с тех пор, как ты последний раз протирал кафель.
— Теперь я рад, что мы не продали квартиру.
— Правда? И почему?
— Все словно стало как прежде.
— Время не идет вспять.
— Да, но я не помню, почему мы разошлись.
Она нахмурилась. Вообще-то она и сама не помнит.
Гэвин уставился под ноги.
— Колетт, мы были парой остолопов, верно?
Она подобрала шерстяной носок и бросила его в мусорное ведро.
— По-моему, женщины не могут ими быть, — сказала она. — Остолопами. Да, не могут.
— Думаю, ты все можешь, Колетт, — кротко возразил Гэвин.
Она взглянула на него. Он повесил голову, точно пес, которого забыли под дождем. Она взглянула на него, и сердце ее смягчилось: то место, где должно было быть ее сердце.

Адмирал-драйв. Эл слышит, как соседи гудят снаружи. Наверное, размахивают плакатами. Сержант Делингбоул говорит с ними в мегафон. Эл не напугаешь. Когда вас душили так часто, как душили ее, когда вас топили, когда вы столько раз умирали и снова возрождались, что такого, черт возьми, нового могут сотворить с вами соседи?
Передо мной лежит несколько дорог, думает она, и я должна выбрать одну. Она смирилась с тем, что Колетт не вернется. Не исключено, что она раскается; Эл воображает, как Колетт говорит, я поспешила, давай начнем сначала, но она отвечает ей, нет, вряд ли, Колетт: что было, то прошло.
Пора встряхнуться. После всех этих потрясений и оскорблений мне больше не видать здесь покоя. Даже если, когда все затихнет, соседи начнут подлизываться и кормить меня домашними пирогами. Они, может, и забудут, но не я. Кроме того, теперь они знают, чем я зарабатываю на жизнь. И это вовсе не предсказание погоды; тем более что метеостанция переехала в Эксетер.
Я могу позвонить агенту по недвижимости, думает она, и попросить оценить дом. (Голос Колетт нашептывает в уши, ты должна обзвонить трех агентов.) «Мисс Харт, а как насчет вашего сарая, который является объектом местного исторического значения? И как насчет черного облака зла, нависшего над вашими владениями? Вы выставите их на продажу?»
У агентов по недвижимости, думает она, память коротка. Ее забудут, совсем как червяков и полевок, которые прежде жили здесь, как недоношенного младенца, зарытого под изгородью.
Она звонит Мэнди.
— Наташа, медиум звезд.
— Мэнди, Колетт от меня ушла.
— А, это ты, Элисон. О боже. Именно это я и предвидела, честное слово. Когда мы искали завещание у миссис Этчеллс, я сказала Сильване, тут дело пахнет керосином, попомни мои слова.
— И теперь я осталась одна.
— Не плачь, милая. Я приеду и заберу тебя.
— Пожалуйста. На ночь или на две. Понимаешь, тут журналисты. Телекамеры.
— Это хорошо? — озадаченно спросила Мэнди. — В смысле, для бизнеса?
— Нет, у меня под окнами — митинг членов «комитета бдительности». Демонстрация.
Мэнди щелкнула языком.
— Охота на ведьм, да? Некоторые люди так ограниченны. А полиция приехала?
— Да.
— Но они ведь не пытаются арестовать тебя или что-то в этом роде? Извини, глупый вопрос. Конечно нет. Слушай, я возьму с собой Джемму, так надежнее.
— Нет. Приезжай одна.
— Прими горячую ванну, Эл. Отключи телефон. Освежи воздух лавандой. Я приеду быстрее, чем ты думаешь. Я заберу тебя оттуда. Немного морского бриза пойдет тебе на пользу. Прогуляемся по магазинам, накупим тебе всего, создадим новый имидж, я всегда считала, что Колетт дает тебе плохие советы. Записать тебя к парикмахеру? И к Каре на массаж?

Через три часа она готова покинуть дом. Полиция не слишком преуспела в разгоне толпы: не хотят, объясняют они, применять силу. Сержант Делингбоул говорит, ничего не поделаешь, возможно, вам лучше выйти из дома с одеялом на голове. Эл говорит, у вас есть официальное одеяло для подобных случаев или я могу воспользоваться своим собственным? Они говорят, конечно, своим. Женщина-полицейский услужливо взбегает по лестнице и высматривает мохеровую накидку, накидку цвета малины, которую ей когда-то купила Колетт, в лучшие времена.
Она наматывает ее на голову, мир становится розовым и пушистым. Подобно рыбе или новорожденному, она дышит ртом, мохер впитывает ее влажное дыхание. Женщина-полицейский берет ее под локоть, а Делингбоул открывает дверь; Эл поспешно ведут к полицейскому автомобилю с затемненными стеклами, который резво мчит ее прочь от Адмирал-драйв. Позже, в местных новостях она мельком увидит себя — от колен и ниже. Я всегда хотела попасть в телевизор, скажет она, вот и попала; по крайней мере частично, согласится Мэнди.
Когда они сворачивают на А322, Эл раздвигает шерстяные складки и оглядывается по сторонам. Губы зудят от накидки; она сжимает их, стараясь не размазать помаду. Сержант Делингбоул сидит рядом — для подстраховки, объясняет он.
— Меня всегда завораживали подобные вещи, — говорит он. — Паранормальные явления. Летающие тарелки. И все такое прочее. В смысле, нет дыма без огня, верно?
— Думаю, вы пытались проникнуть, — говорит она, — на одно из моих выступлений. Пару лет назад. Сразу после смерти королевы-матери.
— Благослови ее Господь, — автоматически произносит Делингбоул.
— Благослови ее Господь, — соглашается Элисон.
Немного развиднелось. В Уорплесдоне с деревьев капает на лужайки гольф-клуба. Женщина-полицейский говорит:
— Облака расходятся. Возможно, в Уимблдоне сегодня что-нибудь да будет.
— Увы, ничего об этом не знаю, — улыбается Эл.
Не доезжая до Гилдфорда, они сворачивают к загородному торговому центру. Обмен производится перед компьютерным магазином. Мэнди несется к белому фургону: фисташковые лодочки на шпильках, узкие светлые джинсы, молочно-розовый жакет якобы от Шанель. Она улыбается, выпятив крупный подбородок. Она же вся в морщинах, думает Эл; впервые за много лет она увидела Мэнди при беспощадном дневном свете. Должно быть, это Хоув состарил ее: морские бризы, необходимость щуриться от солнца.
— Где товар? — весело спрашивает Мэнди, и Делингбоул открывает дверь и предлагает Эл руку, чтобы помочь выбраться из фургона. Она тяжело плюхается на больные ступни.
Кабриолет стоит поблизости, заново выкрашенный в великолепный пронзительно-алый цвет.
— В конце пути нас ждет новый маникюрный салон, — говорит Мэнди. — Я подумала, может, заскочим туда после обеда, поухаживаем за собой.
Мгновение Эл видит свой кулак, с которого капает кровь; она видит себя, с руками, обагренными по локоть. Она видит, как там, на Адмирал-драйв, магнитофонная пленка крутится в пустом доме, ее прошлое разворачивается обратно, до начала этой жизни, до начала всех жизней.
— Прекрасная мысль, — говорит она.

МОРРИС: И вот еще что поди отыщи, поди отыщи сервелат.
КЭПСТИК: Поди отыщи рубец, как в прежние времена.
ДИН: Когда я сниму ограничитель с языка, наемся карри до отвала.
МОРРИС: Правильного чая днем с огнем не сыщешь.
ДИН: А потом сделаю пирсинг и вставлю свастику. Я могу свешивать язык со стен в качестве подвижного граффити.
МАРТ: Хи-хи. Когда придет Делингбоул, покажи ему язык — и беги.
АЙТКЕНСАЙД: Этчеллс умела заваривать правильный чай.
КЭПСТИК: Умела. Должен признать.
МОРРИС: Кстати, мистер Айткенсайд.
АЙТКЕНСАЙД: Да? Говори.
МОРРИС: Просто на ум пришло.
АЙТКЕНСАЙД: Выкладывай, приятель.
МОРРИС: Я насчет бабок.
АЙТКЕНСАЙД: Уоррен, ты уже выпросил у меня аванс. И когда я смотрю в свою расчетную книгу, то вижу, что далеко не в первый раз. Ты тратишь больше, чем зарабатываешь, насколько я могу судить. Так не пойдет, старина.
МОРРИС: Мне не нужен аванс. Я просто хочу получить свое.
МАКАРТУР: Он прав, мистер Айткенсайд. Нечестно, что Пит заграбастал все деньги, которые выручил за барахло Этчеллс, потому как мы все помогали напугать ее до смерти, особенно я, когда встал и завращал стеклянным глазом.
АЙТКЕНСАЙД: Пит! Что скажешь? (Пауза.)  Где он?
КЭПСТИК: Черт побери. Свалил. И бабки прихватил.
МОРРИС: Вполне в его духе.
БОБ ФОКС: А чего вы ожидали, мистер Айткенсайд, от цыгана?
АЙТКЕНСАЙД: Не указывай, как мне делать мою работу, приятель! Я получил диплом по управлению персоналом от самого Ника. Мы стремимся всем дать равные шансы. Не указывай, кого мне нанимать, а то будешь стучать в окна до скончания веков.
КЭПСТИК: Похоже, придется обратиться к хозяйке. Если хотим получить свою долю. Она прижмет Цыгана. Он к ней неравнодушен. Не сможет долго обходиться без нее.
АЙТКЕНСАЙД: Пардон, но сомневаюсь, что вы когда-нибудь еще раз увидите свою хозяйку.
ДИН: Вы ее окончательно достали.
КЭПСТИК: Как не увидим? А кого мы будем вводить в транс?
БОБ ФОКС: Моррис? Моррис, не молчи. Это ты в ответе за наш облом.
МОРРИС: И нормального уксуса тоже. Пойдешь за уксусом, а все полки сплошь какой-то дрянью заставлены. Есть только один правильный уксус, и он коричневый.
КЭПСТИК: Моррис? Мы с тобой говорим.
АЙТКЕНСАЙД: Это ты, Уоррен, у меня все записано, предложил повесить бродягу, который жил у нее в сарае.
МОРРИС: Он вторгся на мою территорию! Стоило мне заполучить приличное местечко, где можно отдохнуть вечерами, как его занял какой-то хрен в шапке.
АЙТКЕНСАЙД: Но почему ты не прочухал, старина? Ты не прочухал, что он — ее доброе дело.
ДРЕВКОКАЧ: …добрые дела в злом мире.
АЙТКЕНСАЙД: Это ты, Древкокач? Отвали, мы разговариваем.
МОРРИС: И к тому же все со мной согласились. О-о-о, Моррис, сказали вы, давайте его повесим, сто лет никого не вешали, то-то будет смеху, когда мелкий ублюдок задрыгает ножками!
АЙТКЕНСАЙД: Ты не прочухал, что мелкий ублюдок был ее добрым делом. И что в итоге? Она собирается совершить парочку других. Это входит у них в привычку… понимаешь? В привычку. Печально. А потом им начинает это нравиться.
МОРРИС: И что, она не хочет больше с нами знаться?
АЙТКЕНСАЙД: Очень сомневаюсь, что хочет, старина.
МОРРИС: Но мы столько пережили вместе, я и хозяйка. (Пауза.)  Я буду скучать по ней. Я остался совсем один. Ничего уже не будет как прежде.
КЭПСТИК: Ой да ладно тебе! По мне — так счастье привалило! Ты бы не думал о ней так хорошо, если б она тебе яйца отрезала.
МАКАРТУР: Ты бы не думал о ней так хорошо, если бы увидел свой глаз в ложке.
ДИН: Ты можешь найти другое место, дядя Моррис.
МОРРИС (шмыгая носом):  Как прежде уже не будет, Дин, дружище.
АЙТКЕНСАЙД: Ну только, блин, слез мне еще не хватало! А ну, соберись, Уоррен, а то понижу в звании.
Моррис рыдает. 
АЙТКЕНСАЙД: Послушай… Моррис, старина, не переживай… о, черт побери, что, ни у кого из вас, парни, нет, блин, носового платка?
ДРЕВКОКАЧ: Какого-то конкретного платка?
АЙТКЕНСАЙД: Древкокач? Закрой варежку. Слушайте, парни, у меня есть идея. Может, она вернется, если отец попросит ее.
(Пауза.) 
МАКАРТУР: А кто, собственно, ее отец?
КЭПСТИК: Я всегда думал, что ты, Макартур. Я думал, потому она и выколола тебе глаз.
МАКАРТУР: Я думал, это ты, Киф. Я думал, потому она и отрезала тебе яйца.
АЙТКЕНСАЙД: Не смотрите на меня! Она не моя дочь, я тогда в армии был.
МОРРИС: Моей она быть не может, я тогда еще служил в цирке.
ЦЫГАН ПИТ: И не моя тоже…
МОРРИС: А, вот и ты, Пит! А мы уж думали, ты смылся. Дурная слава впереди бежит! Мы думали, ты свалил со всем добром.
ЦЫГАН ПИТ: …говорю, она не может быть моей, я как раз сидел в тюряге за то, что перекрашивал лошадей.
КЭПСТИК: Перекрашивал лошадей?
ЦЫГАН ПИТ: Чтобы выдать одну скаковую лошадь за другую, ее нужно перекрасить, логично?
МОРРИС: А разве краска не смывается под дождем, Цыган?
ЦЫГАН ПИТ: Это древнее цыганское искусство. В любом случае, она не моя.
КЭПСТИК: И не моя, потому что я тоже сидел в каталажке.
МАКАРТУР: И я. Пять лет отбывал.
АЙТКЕНСАЙД: И кто остался? Боб Фокс?
БОБ ФОКС: Да я вообще ничего не делал, только в окно стучал.
(Пауза.) 
МАКАРТУР: Ну, значит, тот парень, Дерек. Почему нет.
АЙТКЕНСАЙД: Нет, не он. Этот сраный пацан на посылках? У него вечно не было ни гроша. Эммелин Читэм никому не давала даром.
МАКАРТУР: В точку. Чистая правда.
КЭПСТИК: Не то что современные девчонки, а, Дин?
МОРРИС: Так кто остается?
(Пауза.) 
МАКАРТУР: Проклятье.
МОРРИС: Ты думаешь о том же, о чем и я? Только сам великий!
КЭПСТИК: Чтоб меня.
МОРРИС: Ядрена вошь.
ЦЫГАН ПИТ: Не стоит путаться с семейкой Ника. Потому как Ник свою семью любит.
(Пауза.) 
КЭПСТИК: Что он сделает?
АЙТКЕНСАЙД: Боже, о боже.
МОРРИС: Худшее, что может случиться с духом, — это если его съест старый Ник. Сделает из тебя отбивную, съест ее и переварит.
БОБ ФОКС: И отбивные прежде были куда вкуснее. Когда их жарили на правильном жире.
АЙТКЕНСАЙД: Заткнись, Боб, будь хорошим мальчиком!
КЭПСТИК: Как это, съест? Тебя съест Ник? И ты больше не будешь шататься по белому свету?
МОРРИС: Если сблюет, ты сможешь воспрянуть и шататься дальше, но если нет — тебе кранты.
МАКАРТУР: И это все?
МОРРИС: El finito, Benito. 
ЦЫГАН ПИТ: Слушайте, может, поделим деньжата? Те, что я выручил за мебель Этчеллс. Ребята! Куда вы? Ребята! Подождите меня…

Октябрь. Эл в пути. Погода впервые за осень скверная. Обвалы и оползни, ливнестоки разбухают, бурлят канавы, пруды и родники булькают. В руслах рек — трещины, повсюду болота, топи, трясины, лопаются трубы, не выдерживают напора воды волноломы, поймы рек вспухают газовыми пузырями. Берега подмывает, укрепления крошатся, разливы и утечки: где соленая вода и стремительный прилив встречаются с липкой грязью разбухших сточных труб, там вздымаются океаны, полметра вверх, и еще вверх, и еще. Обочины кольцевой мерцают аварийками столкнувшихся автомобилей. Камеры сверкают вспышками на мостах, дворники скрипят, борются с дождем на ветровом стекле, грузовики техпомощи подмигивают безумными глазами.
— Вперед! — кричит Элисон. — Севеноукс, вот и мы!
Они поют, Элисон и две маленькие женщины, — несколько любимых водевильных куплетов, но в основном гимны, потому что именно их любят маленькие женщины. Она не знала ни единого слова, но они научили ее.

Мы хилы и слабы, о Боже, где же жалость!
Исчезнем без следа — послушай нас хоть малость.
Исчезнем без следа, как василек, увянем.
Лишь только жить начнем — и тут же прахом станем.

— Мы бывали в Севеноуксе? — спрашивает Морин Харрисон.
— Со мной — нет, не бывали, — отвечает Элисон.
— А нам там нальют чая? — тревожно интересуется Морин.
— О да, я слышала, в Севеноуксе подают замечательный чай, — говорит Элисон.
— Вот и чудесно, — восклицает с заднего сиденья подруга Морин, — а то я думала взять с собой эклсские слойки.
— Слойки, — повторяет Морин. — Ах, какие вкусные пирожные мы ели когда-то. Помнишь то, что ты купила мне как-то раз, с грецкими орехами сверху? Сейчас таких пирожных не достать. Вот что, милая, я испеку тебе торт. Ко дню рождения. Я всегда пекла тебе торты ко дню рождения.
— Было бы чудесно, — говорит подруга Морин. — И ей тоже дадим кусочек.
— О да, дадим ей немного. Она славная девочка.
Элисон вздыхает. Ей нравится, что ее ценят; и до последних недель она никогда этого не чувствовала. Они все никак не нахвалятся на нее, две пожилые леди, они так счастливы, что снова вместе, а когда они беседуют по вечерам, под ковриком или под диваном, они превозносят ее до небес, говорят, что у них никогда не было дочери, но если б была, это была бы цветущая пышечка, такая, как Эл. И всякий раз, садясь в машину, они так возбуждены, что ей приходится надевать им подгузники. Она кричит:
— Застегнули ремни безопасности, девочки? Все пуговицы хорошенько пришиты?
— Да, мисс! — кричат они в ответ. — Смотрите на нас все, мы едем в автомобиле, личном автомобиле! — хвастают они.
Они никогда не устают кататься по кольцевой, сколько бы кругов по ней ни нарезали. Даже если перед глазами всплывает какая-нибудь картинка из прошлой жизни: как бесы бегут с Адмирал-драйв, рудиментарные головки застревают под забором, многочисленные конечности бьют воздух, ступни переплелись с языками — даже если на миг страх стирает улыбку с ее лица, ледяными струйками бежит за шиворот, и она крепче сжимает руль, и в глазах стоят слезы, даже если она пропускает поворот и надо разворачиваться — маленькие женщины никогда не жалуются. Они говорят, посмотрите на ее волосы, посмотрите на ее прелестные кольца, посмотрите на ее платье и как она жмет на педали — думаете, она смертельно устала, но она свежа, как роза. Наконец-то, Морин Харрисон, мы можем дать отдых нашим ногам. И Морин добавляет, не забывай только, что у нас нет ног.
Звонит мобильник. Это Джемма.
— Как дела? Стейнс? Двадцать седьмого? Сомневаюсь, но я гляну в ежедневник, когда приедем на место. Приедем? Я сказала «приедем»? Нет, не Колетт. Боже упаси. Я имела в виду, я и мои новые проводники. Колетт вернулась к мужу. В Твикенем. Он был, ну, знаешь, как же их называют, ну, он расставлял ловушки. Что-то вроде егеря.
— В Твикенеме? — удивленно спросила Джемма.
— Да нет, в прошлой жизни, — объяснила Эл.
Он был из тех, подумала она, кто держит псов, но не для потехи. Терьеров. Он рыл землю, раскладывал отравленные приманки для несчастных маленьких зверушек, которые всего лишь хотели выжить.
— А я-то списала его со счетов, — сказала она, — когда наткнулась на него в Фарнхэме. — Не следует бросать приманки, ведь они привлекают разных тварей: медлительных личинок, ползучих безногих тварей, смертоносных гусениц в поисках ран, в которые можно впиться, и распахнутых сознаний, в которые можно заползти. Не следует расставлять ловушки, ведь неизвестно, что в них попадет: оторванные ноги, неизвестно чьи безымянные ступни, упыри и призраки, жаждущие обрести былую целостность, шастающие по дорогам в поисках руки, уха, отрубленных и вывихнутых пальцев.
Она собирала прошлое по крупицам. Она не помнила вообще-то, видела ли она глаз Макартура в миске; хотя старалась вспомнить, просто чтобы расставить все по местам. Возможно, он был не в миске, возможно, он был на тарелке, на блюдце, в собачьей плошке. Она помнит, что держала в руке ложку, вилку.
— Дела? — переспрашивает она. — Дела в полном ажуре, спасибо за беспокойство, Джемма. Иногда посреди недели затишье, а так я расписана до февраля.
В канавах затаились террористы с зажатыми в зубах ножами. Фундаменталисты запасают удобрения, в заброшенных ангарах фанатики собирают бомбы, и шахиды роют подземные хранилища для них там, где бесы впитались в почву. Под землей воздвигнуты крепости, там есть пещеры и шахты, и тайники в сердцах мужчин, а иногда и женщин тоже. Под землей ведутся незаконные работы, оборудованы лаборатории, в тоннелях разводят мутантов, по полям разгуливают коровы-людоеды и токсичные кролики, а за шторами больничных палат живут насекомые, которые пожирают плоть.
Но мы едем в Севеноукс, через развязку 5, чтобы посмотреть, кому сегодня благоволит судьба. Храбрецу или на сей раз убийце? Выстроится ли легион непокоренных в очередь на чтение по руке? Мягко тасуются карты, шепчут малиновой ткани. Рыцарь в доспехах галопом мчится с поля боя — или на него. Пес карабкается на колесо Фортуны, а обезьяна спускается. Обнаженная дева льет воду из кувшина, и семь звезд сияют в вечернем небе.
— Не пора еще пить чай, мисс? — спрашивает маленькая женщина. А затем — Поддайте газу, мисс, давайте обгоним вон того типа!
Элисон смотрит в зеркало заднего вида. Она дергает рычаг коробки передач, чтобы обогнать грузовик, давит на педаль. Перестраивается в правый ряд за стеной водяной пыли. Свободные, незамеченные, они летят перед бурей. Если Вселенная — это гигантский разум, иногда она может страдать рассеянностью. Морин Харрисон пищит с заднего сиденья:
— Как ты думаешь, наш торт… может, покрыть его глазурью?